Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Тебе, Бочкарев, прямая дорога в Новосибирск, — говорил ему математик. — В ученики к академику Лаврентьеву.

А тут неожиданно объявился на селе Митяй Быков, сын Матрены-калашницы, бочкаревской соседки. Лет пять не видели его малиновцы. Как ушел служить в армию, с тех пор и замел ветер его следы. А теперь он удивлял земляков заграничным плащом с «молниями», всякими бляшками да морской фуражкой с широченными полями.

В Малиновке вовсю хозяйничала весна. Разделалась с последними снежными наметами, вспучила из берегов смирную речку Уклейку. Сельская молодежь вечерами не задерживалась в клубе, потянулась на вольный воздух — за околицу. Устраивала там посиделки на бревнышках. Слышны были оттуда веселый девичий смех, наигрыши гармоники и задиристое треньканье балалаек.

Митяй Быков на посиделки приходил последним. Неторопливо соскабливал щепкой глину с лакированных штиблет, подстилал на бревно носовой платок. Потом щелкал затейливой зажигалкой. Раскурив вонючую сигарету, заводил свои разговоры:

— Скучно вы живете здесь. Годами кружитесь на месте, будто кони возле глиномески. Земля для вас за Мещанской рощей кончается. А на самом деле она большущая!

И Митяй начинал нескончаемый складный рассказ. О мечетях Стамбула, которые протыкают тучи верхушками минаретов, о зеленых шапках тысячи островов Эгейского моря, о «проливе слез» — Баб-эль-Мандебе, о полуголых берберах, живущих на его берегах и обвешанных полудюжиной ножей: одними они режут мясо, другими сыр, а с третьими ходят на войну…

Девчата и ребята подростки слушали Митяя так, что деревенели шеи. Взрослые парни ревниво ерзали на бревнах, отодвигались на дальний конец и затевали там анекдоты с хихом и хахом.

— Тише вы, жеребцы! — урезонивали их Митяевы слушатели.

Неизвестно, кого вовлекал в свои сети бравый мореход, но первым попался в них Пашка, и без того зачитывавшийся Станюковичем и Джозефом Конрадом. Часами дежурил он возле Митяевой калитки, напрашивался в гости, томясь желанием взглянуть на заморские сувениры.

Только не показал ему Митяй ни засушенных летучих рыб, ни кораллов, ни диковинных берберских ножей. Зато чемоданы из блестящей заграничной кожи были набиты блоками сигарет, зажигалками и разным цветастым барахлом.

— А кораллы у тебя есть? — спрашивал Пашка.

— Стану я на ерунду валюту тратить, — усмехнулся Митяй. — На нее с хорошей головой можно добрый оборот сделать. Сколько, ты думаешь, я в последнем рейсе заколотил? Аж тыщу с хвостиком! И всего пятьсот на зарплате. Смекаешь?

Но Пашку не интересовали хитрые Митяевы расчеты, он пропускал мимо ушей все его разговоры про фунты и боны. Зато когда рассказывал Митяй про свирепый шторм возле Лабрадорского полуострова или про загадочное Саргассово море, Пашка дышал тише, чтобы не пропустить и полсловечка.

Он представлял себя капитаном на мостике крутогрудого океанского лайнера, посреди взбаламученного, словно мыльная пена в корыте, Бискайского залива, который еще со времен Колумба и Магеллана прозвали кладбищем кораблей. Летними зорями Пашка шел за околицу, забирался в хлебное поле и глядел на то, как зелеными волнами колыхались гибкие пшеничные колосья и пенными гребнями взметывались по краю поля седые гривы ковылей.

У себя во дворе Пашка «положил глаз» на старую отцову голубятню, сиротливо торчащую над крышей баньки. Задумчиво потрогав трухлявые доски, Пашка вдруг просиял и припустил в амбар за топором. Несколько вечеров подряд остругивал он уцелевшие во дворе жерди, разорил крышу опустевшего погреба.

Вскоре над банькой поднялся настоящий корабельный мостик с поручнями и высокой мачтой. Жаль только, что не было у Пашки всамделишного морского флага, который можно было бы поднять на ней. Когда же вновь наведалась к Бочкаревым лесная гостья — кукушка, то уселась не на колодезный журавель, а на Пашкину мачту. Знать, не зря она носила «морскую форму».

Про Маринку Пашка и думать перестал, вычитал он у Конрада, что настоящий марсофлот в море — дома, на берегу — в гостях, а семья для него — лишний душевный балласт. Ведь прославленные адмиралы и капитаны прошлого — и Колумб, и Кук, и Нахимов — были холостяками.

Из общей тетради Пашка выдрал все написанное раньше и сделал из нее морской словарь. Терпеливо записывал теперь мудреные слова: ахтерштевень, бизань, ватервейс, гордень, дуплень…

Учиться он стал неровно, налегая лишь на те предметы, которые, по его прикидке, нужны моряку. По-прежнему блистал в математике, физике и химии, зато по литературе, истории и всякой другой «беллетристике» съехал до четверок. Сверх программы он усиленно штудировал английский язык, который в Малиновской школе не преподавали.

Медали он, разумеется, не получил, хотя в аттестате у него были пятерки с четверками. И в Новосибирск не поехал. Направился совсем в противоположную сторону — к берегам Черного моря, куда позвал Пашку его новый дружок.

Глава вторая

Митяй встретил земляка на измятом каблуками перроне. Жаркое солнце так расплавило асфальт, что дамские шпильки вонзались в него по самую подошву. А в Малиновке после петровок уже перестали купаться.

— Здорово, земеля! — лениво поздоровался с Пашкой Митяй. Он совсем не походил на того щеголеватого самодовольного морехода, каким был год назад в Малиновке. Щеки его были не бриты, рубашка замарана и помята, брюки пузырились на коленях. Изо рта пованивало перегаром.

— Деньжата остались у тебя, Паш? — помявшись, спросил он. — Подкинь троячок, треба похмелиться. Голова гудит после вчерашнего.

Что за торжество было у него вчера, Митяй не стал рассказывать. Пашка долго ждал его возле винного магазина, поставив на пол фанерный сундучок.

Какая-то бойкая старушка дернула его за рукав:

— Комната не нужна, сынок?

— Вали, вали, бабка, — грубовато спровадил ее вернувшийся Митяй. — Шукай себе других курортников. Порядок, Пашуня, — благодушно ухмыльнулся он. Глаза его блестели. — Ну, двинули, что ли? Поселишься пока со мной, после видно будет.

На расхлябанном, переполненном людьми городском автобусе проехали до одной из окраинных улочек. Здесь не было большущих, в целый квартал, домов, зато каждый двор походил на повитую виноградными лозами беседку. За штакетными заборчиками кудрявились плодовые деревья.

Все вокруг поражало тихим деревенским уютом. Взбрехивали разморенные жарой собаки, стайки кур копошились на обочинах.

— Частный сектор, — с усмешкой пояснил Митяй. — Только на окраинах и уцелел. Из центра его давно выжили.

Подошли к внушительному, под шиферной крышей, дому. Он не был еще оштукатурен, среди яичных кирпичей белели некрашеные оконные рамы. В полуподвальном этаже виднелись ворота гаража.

— Хозяин мой «Жигули» имеет, — с завистливыми нотками в голосе сказал Митяй. — Фартовый мужик. Бригадир в нашем рыбколхозе.

— А разве ты не плаваешь больше? — удивленно спросил Пашка.

— Почему не плаваю? Плаваю… Только корабель мой теперь пониже и море пожиже…

— Значит, не ходишь больше в загранку?

— А, надоело, — сердито махнул рукой Митяй. — Ты думаешь, сладкая жизнь — месяцами