Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

— Я не о том. Как же меня из воды выволокли?

— Матрос обвязался шкертом, прыгнул в воду и прибуксировал тебя на спасательном круге к борту. А тут уже общими силами обоих на палубу подняли. Да вот и сам твой спаситель, легок на помине! — указал врач на зашедшего в отсек Славу Шлепакова. — С виду вовсе не богатырь, а десять минут в шуге бултыхался — и даже насморка не схватил!

— Я на гражданке моржом был, — засмущался матрос. — С восьми лет в секции зимнего плавания…

— Спасибо тебе, Славич! — прошептал Старков, пытаясь приподняться. — Будешь ты мне теперь на всю жизнь названым братом…

— Лежите, лежите, товарищ лейтенант! — испуганно замахал рукой Шлепаков. — Вам еще нельзя вставать.

— Верно он говорит. Рано тебе еще трепыхаться, — подтвердил Костя Володин.

Встал на ноги старший лейтенант Старков (новое звание он получил в госпитале) только через четыре долгих месяца. Скрутил его острый полиартрит. Лежал на койке с распухшими суставами, неуклюжий, как тяжелый водолаз. Две медсестры с трудом переворачивали его со спины на живот, чтобы сделать парафиновую ванну. Когда же опухоли спали и начали помаленьку сгибаться руки-ноги, Сергею пришлось заново учиться ходить.

Куда труднее было бы Сергею коротать немощные дни и бессонные ночи, если бы не было рядом товарищей. Часто навещал его веселый доктор Костя Володин, приводя с собой целые компании. Харчей приносили столько, что хватало на всю палату. А однажды, когда дело пошло на поправку, Слава Шлепаков явился с гитарой. Закостеневшими пальцами провел Сергей по сиротливо звякнувшим струнам, сказал горько:

— Кончился гитарист Старков…

— Что вы, товарищ старший лейтенант! Еще как будете наяривать! — успокоил его Слава. — А пока дайте я маленько побренчу.

Играл он неважнецки, это стало ясно по первым же аккордам, но матрос не смутился, склонив голову к грифу гитары, пропел:

Наши курсы

Неведомы людям,

Наше братство

Скрепил океан…

— Спасибо, Славич! — растроганно положил ему руку на плечо Старков.

Потом была военно-врачебная комиссия. Он сидел перед столом, за которым переговаривались между собой несколько мужчин в белых халатах.

— Как вы себя чувствуете, старший лейтенант? — спросил один из них.

— Прекрасно, товарищ полковник! — чутьем угадав звание врача, ответил Старков.

— Прекрасно — это хорошо… — листая какие-то бумаги, ответил председатель комиссии. О его служебном положении Сергей тоже сразу догадался. — Только, дорогой мой, мы вынуждены списать вас с плавсостава.

— Почему списать? — вскочил со стула Старков, и колени его предательски хрустнули. — Я же совершенно здоров!

— Здоров — это хорошо, но у нас есть приказы…

— Приказы не стена для слепых!

— Чего вы бузите, больной? — вмешался начальник отделения, в котором лежал Сергей. — Если честно сказать, мы не надеялись, что у вас все так благополучно обойдется. И нечего переживать. Тысячи офицеров служат на берегу, и никто не считает себя обездоленным.

— Я все равно буду плавать! Вот посмотрите! — в отчаянии воскликнул Старков.

— Плавать — это хорошо, — улыбнулся ему председатель военно-врачебной комиссии. — Поднаберетесь силенок, приходите к нам снова годика через два-три. Поглядим, и чем черт не шутит, когда начальство спит…

Кадровики углядели в его личном деле диплом об окончании музыкального училища. Так он и оказался в должности начальника матросского клуба…

— Простите, Сережа, но вы ничуть не похожи на хворого!

— Вот этого, Карина, я пока не могу доказать эскулапам. Но я обязательно докажу.

— Я верю, что вы своего добьетесь, Сережа! Станете капитаном подводной лодки, самым лучшим капитаном на флоте. А я приеду вас снимать…

— Постараюсь оправдать ваши надежды, милая Карина…

Глава десятая

В прихожей квартиры мичмана Чернобая робко тенькнул электрический звонок.

— Трохи подождите! — откликнулся из ванной комнаты хозяин. Наскоро вытерся банным полотенцем, натянул пижаму и заторопился к входной двери.

На лестничной площадке стоял Шапкин.

— Заходите, будь ласка, Василий Фомич! — радушно пригласил гостя Чернобай.

— Я, собственно, к Анне Павловне…

— Вона зараз буде туточки, — улыбнулся хозяин и перешел на чистый русский язык: — Проходите в дом, раздевайтесь… Вы на стапель заглядывали?

— Нет, не был.

— Вот это зря, Василий Фомич. Работа там идет вовсю. Бетонщики ставят обрештовку, готовят трюма к бетонированию. Еще одна хорошая новость: звонили из флотского музея, обещают дать настоящую пушку-сорокапятку. А как вы? Не надумали помочь нам добрыми советами?

Шапкин замялся, потом сказал:

— Завтра ухожу в Мурманск первым рейсом катера. Район наконец открывают. Зашел вот попрощаться…

— Надеюсь, не навсегда. Вы для нас теперь в любое время желанный гость.

— Спасибо на добром слове. Только вряд ли еще когда-нибудь сюда к вам дорога выпадет. Жизни-то осталось — короче воробьиного хвоста.

— С вашей флотской закалкой вы до ста лет проживете, Василий Фомич! Все-таки хочется, чтобы именно вы подняли флаг на восстановленной «малютке»…

В прихожей хлопнула дверь. Шапкин и Чернобай разом поглядели в ту сторону. Дверь в комнату открылась, и на пороге остановилась Молчанова. Она растерянно улыбнулась и сразу засуетилась:

— Какой у нас гость дорогой! Что же ты, Богдан, стол не накрываешь? Что есть в печи, на стол мечи.

— Нет-нет, я совсем ненадолго, — тоже растерянно сказал Шапкин.

— Обижаете, Василий Фомич. Забыли совсем северные обычаи. У нас любому прохожему рады, а вы… Нет-нет, без чая не отпустим!

— Ну разве что чайку…

— С брусничным вареньем! Вы, помнится, были до него охочи. А ты куда, зятек, засобирался?

— По срочным делам, мамо. Мне надо сегодня на вечерней поверке поприсутствовать. Бывайте здоровы, Василий Фомич! Окажетесь снова в наших краях — милости просим до дому, до хаты. Всегда будем рады.

— Не мог я уехать не попрощавшись, Анюта, — заговорил Шапкин, когда Чернобай хлопнул входной дверью. — Мы же с тобой и поговорить-то как следует не поговорили. А ведь когда-то не чужими были…

Анна Павловна потупилась.

— Долгонько ты собирался с разговорами, Вася…

— Жизнь прожить — не поле пересечь, Анюта… Только такой, какую сам прожил, врагу не пожелаю… Кто с молодости уважение к самому себе потерял, тот до самой смерти чужаком среди людей обретается…

— Мудрено ты говоришь, — внимательно глянула на него Молчанова. — Хочу тебя понять и посочувствовать, да не соображу, что к чему.

— Чего тут мудреного? Просто слишком хотелось мне выжить, особенно когда война на убыль пошла. Вот тогда-то и надломилась моя судьба. От своего счастья убег, профессии по душе не выбрал, прожил четверть века с нелюбимой бабой. Если бы не Ванька, кто знает, что бы со мной теперь сталось. Давно бы в подворотне с алкашами на троих разливал…

— Я-то чем могу помочь тебе, Вася?

— Чем… — Он помолчал, глядя в