Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

Или нога беспокоит — ненастье действует? У меня вот тоже суставы заскрипели. Ничего, распогодится — все как рукой снимет. А там наше от нас не уйдет, внакладе не останемся. И от шторма можно выгоду иметь. Он рыбку-то в матерые косяки собьет, в сетях ее погуще будет. Только найти их надо, косячки-то прибыльные…

Егорыч немного помешкал но, смекнув, что Пашка не расположен к разговору, приказал:

— Коли трезвым заявится Митяй, ко мне его пошли. Скажи — дело есть. — И вышел, без стука притворив дверь.

Митяй возвратился, когда Пашка укладывался спать. Был он слегка навеселе.

— Какие еще дела на ночь глядя? — сердито заворчал он. — Будто завтра дня ему не будет.

Сунув ноги в войлочные тапки, Митяй неохотно поплелся на хозяйскую половину.

Долго ли он там пробыл, Пашка не узнал, он заснул, уронив на пол книгу…

Выплеснув черпаком накопившуюся за день воду заодно с Митяевыми объедками, Пашка присел на кормовой банке «Перуна». Холодный пронизывающий ветер все еще крутился по ковшу, но в его шуме слышались перебои. Над головой колыхалось темное, сумрачное небо. Глянув на него, Пашка обрадовался: среди туч виднелись трещины и разводья. Непогодь явно шла на убыль. Не зря, выходит, бригадир велел готовить снасти. Пашка позавидовал его морскому чутью.

За дни вынужденного безделья Пашка соскучился по морю. Еще не успели зажить израненные сетями и рыбьими плавниками руки, а он уже снова тосковал по промыслу. Ему не хватало морского простора, в котором легко и радостно дышится, хотелось вновь ощутить неповторимые запахи глубин, принесенные наверх сетями.

Мать писала, что односельчане дивятся Пашкиному поступку, допытываются у нее, отчего не захотел он учиться в институте. Но что могла она ответить, если сама не понимала сына. За всю жизнь он никогда пескарей не ловил в Уклейке — и на тебе, подался в рыбаки. Она завидовала родителям его сверстников, даже тем, у которых дети никуда не поступили. Живут себе под родительской крышей, работают в колхозе.

Еще писала мать, что Маринка Селезнева часто останавливает ее на улице, справляется о Пашке.

Каждый раз, когда Пашка перечитывал письма, на душе у него теплело, неумелые материны хитрости вызывали улыбку.

Глава десятая

— Эгей-ге-гей! — неслось с берега. Пашка не сразу сообразил, что кричат ему. Вынырнув из-под брезента, он увидел, что Егорыч, Скубко и Митяй машут ему с причала.

— Ялик давай!

Было совсем безветренно и морозно. Над колышущейся, как кисель, водой клубилась туманная мгла.

— Эх, хорошая погодка! — радостно похлопал ладонями бригадир. — Самая клевная. Закоченел, поди, совсем? — спросил он у Пашки. — Видел с вечера, что буча стихает, ну и шел бы спать домой. Чего сидел?

Скубко долго возился возле остывшего движка, пока выкрутил из него первый чих.

— Теперь жми на всю железку! — крикнул ему Егорыч, когда выскочили из ковша.

Зыбь приняла фелюгу в тычки. Суденышко захлюпало носом, вздымая перед собою веер холодных брызг. Рыбаки подняли капюшоны штормовок.

— Играет, родимое! — вытер мокрое лицо Егорыч. Таким оживленным и нетерпеливым Пашка его еще не видел. Бригадир то и дело тормошил моториста, требуя увеличить ход.

— Не тянет больше, — оправдывался тот. — Зыбь-то встречная идет.

— Тоже мне зыбь! — весело ощеривался Егорыч. — Ты, видать, настоящей зыби не нюхивал! Выкинуть бы тебя в Охотское море!

Отойдя миль двадцать, стали прижиматься к берегу. Егорыч отдал руль Митяю, а сам в рост встал на носу, зорко поглядывая по сторонам. Брызги с грохотом стучали по его дождевику, вода текла за голенища сапог, но он не уходил.

Иногда он поворачивал к Пашке помолодевшее лицо с азартно горящими глазами и приговаривал:

— Чует мое сердце, будем с рыбкой!

«Врал-таки Митяй», — глядя на него, думал Пашка. Нетерпение Егорыча передалось и ему. В предчувствии чего-то необычного Пашкино сердце запрыгало в груди.

Неожиданно Егорыч почти бегом, шагая через банки, бросился на корму. Оттолкнув Митяя, круто повернул руль.

— Митяй, Пашка, выбрасывайте сеть! — запаленно крикнул он. — Скубко, включай самый малый!

Еле слышно ворча движком, «Перун» приближался к берегу. И тут Пашка увидел, что невдалеке на воде рябится большое пятно. Тысячи крохотных бурунчиков полосовали волны. А над ними с криком и гвалтом носилась туча взбесившихся чаек.

— Скубко, замыкай косяк с-под-ветру! — распорядился бригадир, становясь к борту. Булькнула балластина, и сеть пошла в воду.

— Теперь самый полный, Скубко! — крикнул Егорыч, выбросив другую балластину и снова хватаясь за руль.

Фелюга вприскочку пустилась прочь от сети.

— Теперь пошумим, братцы! Пошумим, родимые! — соловьем заливался бригадир. — Постарайся, Ваня, по-буравь водичку!

Фелюга перепахивала море, металась туда-сюда короткими галсами. Митяй с Пашкой дубасили возле бортов запасными веслами. Пятно на воде изломалось, бурунчики устремились в сторону пенопластовых буйков. Шарахнулись прочь напуганные чайки, а пятно на виду редело и гасло. Набежавшая зыбь словно утюгом разгладила воду.

— Все, — сказал Егорыч. — Айда выбирать!

Уже в первых ячейках крыла затрепыхались плотные увертливые рыбины. В шесть рук едва успевали выбирать кефаль, так густо набилась она в сеть.

— Добрый замет! Добрый замет! — как заведенный, повторял бригадир. Вскоре рыба приплясывала возле Пашкиных колен, а сети все не было конца.

Такого улова Пашка еще не знал. Под его тяжестью фелюга осела чуть не по самые кромки бортов.

— Добрый замет! — в последний раз сказал Егорыч, с усилием разгибая спину. Ступая прямо по шевелящейся груде, он перешел на корму. Вполголоса переговорил о чем-то с Митяем и скомандовал мотористу заводить.

Обратно фелюга двинулась более степенно, важно переваливаясь с боку на бок, распарывая носом зеленый коленкор волн. Верхний слой рыбы быстро замерз, схватился серебристой пленкой изморози, но снизу живая кефаль приподнимала и колебала закоченевшие рыбьи тушки.

Вдали еще не показались верхушки портальных кранов, когда Егорыч свернул с курса. Он направил «Перун» в один из пустынных затонов, в который раньше ни разу не заходили.

Когда подошли поближе, стал виден чернеющий на песчаном берегу одинокий грузовик. На стрекот мотора из кабины выглянул человек и призывно замахал руками. Потом забрался в кузов и стал сбрасывать на песок круглые плетеные корзины.

От нехорошей догадки у Пашки похолодело в груди. Но он не хотел верить самому себе. Напрягая зрение, разглядывал автомобиль, надеясь увидеть возле него колхозного шофера.

Фелюга с разгону шебаркнула днищем по галечнику. Егорыч спрыгнул прямо в мелководье и пошел на сушу, загребая накат высокими сапогами. А там его поджидал чужой человек.

После Пашка вместе с остальными подтаскивал к берегу фелюгу, помогал наполнять корзины. Шмяк! Шмяк! Шмяк! — шлепались в них мокрые рыбины, и звук этот тупо отдавался в Пашкиной голове.

Улов почти