Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

тогда неплохо пожгли массированным налетом на аэродром Иммола…» Стоп! – значит, уже у фашистских вояк было в обиходе это обозначение врага, коль воздушный ас заносит его спокойно в свой дневник по горячим следам. Читайте дальше, в какой ситуации оно всплыло!

«…Налет начался так внезапно и мощно с трех сторон, что голова пошла кругом. Мы только вернулись с боевого вылета. Лишь небольшая часть машин была заправлена и заряжена. Был прекрасный вечер, и мы в палатке как раз собирались поужинать бутербродами. Мы как раз обсуждали недавний боевой вылет, как в 19.59 разверзлись глубины ада. Загрохотали бомбы, затрещали очереди, мы все бросились из палатки к машинам. Я видел, как стартовали дежурные двойки, среди них был лейтенант Арнеке, которого я знал еще со времен летной школы. Мой механик бежал мне навстречу и жестами показывал, что машина не готова. Что дальше? Можно было только прибавить ходу и бежать под защиту ближайшего леса.

Илы совков гонялись за нами, как за зайцами. Пришлось побегать с языком на плече и попадать на землю. За 50 метров до опушки я укрылся в неглубокой траншее и увидел, как от Ил-2 в пике отделилась бомба. Она летела прямо на меня. Вот и конец, промелькнуло в мозгу. Слава богу, что взрыватель не сработал. Из-за пологой траектории бомба упала плашмя в пяти метрах передо мной, срикошетировала, перелетела меня и взорвалась в 10–15 метрах за мной.

Я добрался до леса, но и там было небезопасно. Снаряды рвались в ветках и кустах. Я бежал со всех ног, пока не добежал до большого валуна, который был хоть каким-то укрытием. Там уже были два солдата, один немец, второй финн. Последний был тяжело ранен. У него снарядом оторвало руку, мы его перевязали. Мы кружились вокруг камня, ориентируясь на шум моторов. Казалось, это длилось вечность…»

Вот какой ад устроили совки! Но, кстати, Хайнц Мюллер о советских лётчиках говорит куда более уважительно, чем дальнейшие последователи фашистов и враги всего советского, унижавшего тех, кто желал блага своему государству. Как полезно иногда читать документальную литературу – правда всплывает, даже в деталях! Так что я в своей книге хочу отметить не только 75-летие освобождения Карельского перешейка, но и широкого применения вредоносного словца, от которого тоже пора окончательно освободиться!

8. Обними своего вояку

Неизвестные страницы войны… Они бывают сверхсекретными, конфиденциальными или скрытыми до поры в архивной пыли. Но ведь есть и просто неизвестные, недоступные для чужих глаз глубоко личные страницы дневников или писем. Но когда они становятся публичным достоянием, то порой действуют сильнее всяких других подлинных документов.

Подарок от любимого брата

Неожиданно в году 70-летия Победы я получил святой и рвущий сердце подарок. На 94-м году жизни школьная и единственная любовь моего старшего брата – Ирина Владимировна Старичкова решила отдать мне 88 личных, чистых (интимных, рука не поднимается вывести!) писем юного курсанта, стрелка-радиста, лётчика – Героя Советского Союза Николая Боброва. Тоже ведь символическое совпадение в самой цифре – 88: мы, радисты, знаем, что на языке эфира это сочетание в конце радиограммы значит: целую! Когда к 65-летию Победы я беседовал с ней, готовя очерк «Любимая брата» для «Советской России», Ирина Владимировна передала мне прядь Колиных русых волос, мамину папиросницу, которую он подарил ей перед отправкой в армию, и только процитировала несколько строк. Но не так давно передала школе имени Николая Боброва пачку писем со словами: «Хотела завещать, чтоб письма в гроб со мной положили (от меня только квартира родственникам нужна), но решила Вам отдать. Может, пригодятся…»

Пригодились, Ирина Владимировна! Сразу же ко Дню скорби и памяти 22 июня, к годовщине начала войны, разбившей десятки миллионов молодых судеб, я опубликовал в «Советской России» несколько отрывков из писем, которые не надо долго объяснять. Повторяю их в этом очерке с добавлениями… Напомню: пишущему и адресату – по 20 лет! В конце 40-го брат окончил школу стрелков-радистов на окраине Старой Руссы, до здания которой (теперь там бирюзовый ДК) я недавно ходил хмурой весной мимо памятника Фёдору Достоевскому. Коля был определён в экипаж и узнал, что служить придётся ещё четыре года (командование понимало, что никакой демобилизации в ближайшее время не будет). Итак, несколько отрывков, полных юношеского ожидания и взрослой готовности принять удары судьбы.

Письмо 73

«Русса Старая

8.01.41

Любимая! Каков новогодний подарок? 4 года! Я знал об этом ещё 28 декабря, но не хотел превращать встречу 41-го года в тризну по нашим несчастным судьбам. Что делать, дорогая, надо признать своё бессилие. И я признал. Чтение приказа (28 дек.), само существо его не вызвало во мне бурных реакций, а лишь наполнило апатией… В таком тумане, на красноармейской соломе и был встречен Новый год. Что он сулит? Единственным утешением нужно считать предполагаемый ежегодный месячный отпуск. Словом, из 12 месяцев один буду проводить в Москве. Облегчение весьма существенное. А дни бегут, и не за горами первая встреча после длительной разлуки. Какой она будет?.. Только, славная моя, шевелюры отрастить не имею права (по уставу не положено)».

Письмо 74, в новом конверте с надписью рукой Ирины Владимировны: «Конверт истлел». Но чувства, заключённые в строках – нетленны…

«2.02.41

Любимая! Поздравляю с 20 годовщиной. Странно, но для меня это пустой звук – 20. Мне ты представляешься такой, какой была год и два назад, какой я полюбил тебя и люблю тебя далеко за 3 года… Дарить что-либо я не могу, но постараюсь приложить все усилия, лишь бы попасть в Москву на Первомайский парад. Представь себе, что 15–18 апреля я смогу быть рядом с тобой. Тогда только не сердись… Боюсь мечтать об этом – а вдруг снова судьба посмеётся над нами?

Изредка таскаюсь в ДКА. Сейчас учу арию Руслана, но вряд ли она получится: высок конец. Вообще мой репертуар не блещет разнообразием: Галицкий «Сомнение», ария Мельника, «Эй, ухнем», новгородская русск. нар. песня. Собираюсь учить Бородина «Для берегов отчизны дальней», арию Кончака почти окончил, впереди ещё «Клевета» и серенада Мефистофеля. Дело только за нотами, достану и разучу. Это занятие до некоторой степени облегчает существование, пою для себя, хотя и (изредка) перед публикой».

У Николая был очень хороший голос, его заметили ещё на смотре студенческой самодеятельности и даже предложили готовиться к стажировке в Большом театре, поступать учиться вокалу. Вообще, если отстраниться от накатывающихся чувств и раздумий, поражает в этих письмах, порой набросанных второпях между