Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

Видите картонку с картинкой рыбака и золотой рыбки. Эту коробку духов мне подарил Коля на последний день рождения перед уходом. Флакон тоже сохранился, – засеменила к тумбочке, достала круглый флакон, – домашние в него йод налили. Ну и я до сих пор в нем йод держу.

А вот этот вензель из твердой проволоки «Ира» с завитушками он сам сделал. Вот его рисунки в альбоме: цветы, мельник из оперы, партию которого он любил петь. Видите, какая твердая рука.

Ну и главная святыня – завиток, который я у него отстригла перед уходом. Волосы не выцвели – он и был таким настоящим блондином, глаза – не передать: ясно-зеленые… Отдаю вам. Не протестуйте! – умру, всё ведь выкинут. Кому это, кроме нас, нужно? Письма разберу, что-то вам отдам, не глубоко личные, а с рассуждениями о жизни, об искусстве. Остальные попрошу положить в гроб. Пусть сгорят вместе со мной!..

И в этот момент сухонькая седая женщина, смущенно улыбавшаяся при рассказах о самом нежном и памятном в ее юности, вдруг сверкнула выцветшими глазами и решительно сжала кулачок, обнаружив характер, который помогает русской женщине выдюжить страшные испытания, но ни от чего не отрекаться. Она перебирает письма Коли и рассуждает вслух:

«Почему мы ссорились, ревновали, выясняли отношения на пустом месте? Столько нервов и времени потеряли. Ведь на ровном месте, как коленка, ровном… Вот он пишет 17 декабря 1940 года, что его как отличника не отправили в глушь, а оставили после школы стрелков-радистов в Старой Руссе, в лучшем авиаполку, который всегда открывает парад на Красной площади. Пишет: «Одной мыслью одержим, что увижу тебя, обниму крепко. Ведь всего полгода до майского парада осталось – недолго, если учесть, что мы год не виделись». А вот добавление, – улыбается, как на ребячество, Ирина Владимировна: «Если, конечно, мне замена не найдется»…

– Это еще со школы началось. Целая пачка записок хранится. Одна на узкой полоске бумаги: «Дай мне надеяться, что ты меня когда-нибудь полюбишь». А я уже сидела рядом и ничего не слышала на уроке. Нас даже рассадили – не до уроков было…

Он придумывал для меня монограмму, этакие вензеля из начальных букв моего имени: ИВС – Ирина Владимировна Старичкова. На доске эту монограмму писал, на парте, на всех листах учебных. А ведь инициалы-то совпадали с самыми знаменитыми: Иосиф Виссарионович Сталин. В школе забеспокоились, даже маму вызвали: что, мол, за инициалы Бобров кругом оставляет? Она усмехалась: «А вы что, инициалы его одноклассницы не знаете?»

Брала уроки музыки только для того, чтобы аккомпанировать Николаю. Он пел, обладал басом. Да таким, что бас Марк Рейзен обещал его после школы взять в свой класс. Одноклассник, которого отец от армии и фронта «откосил», как выразилась по-современному Ирина Владимировна, через 60 лет стихи даже трогательные написал, как Бобров поет романс Глинки «Сомнение», а Старичкова ему аккомпанирует. Ирина Владимировна достала пачку нот: «Вот видите: «Сомнение», ария из оперы «Князь Игорь», ария Мельника – это его коронный номер. Он ее пел в Старой Руссе, попал на окружной смотр в Новгород, потом должен был в Ленинград ехать, но война началась. Вот альбом «Украинских песен». Пел на украинском языке «Взял бы я бандуру». Разве он мог знать, что натворят оранжевые бандуристы? А вот его любимая песня из «Острова сокровищ». Как фильм вышел – сразу ноты издали с музыкой Никиты Богословского… Ну а когда это случилось, мне уже и музыка стала не нужна. Пошла учиться на живописно-графическое отделение Московского педагогического института. Потом стала преподавать в МАДИ, вышла замуж, но детей не было. Она жила тем самым первым чувством, снова рассказывает, как о вчерашнем:

– Переполнены друг другом были, хотели взаимопроникновения, а это и ведет к вспышкам ревности, смене настроения. Сегодня у большинства отношения ровнее и проще потому, что всем наплевать друг на друга даже в интимных отношениях… Ходили в кинотеатр – «3-го Интернационала» назывался, на Бакунинской улице. Там у нас любимые места были – в углу на последнем ряду. Как свет погаснет – он меня обнимет полой пиджака и – никакого фильма не видим. У меня ведь рост был 156 сантиметров во взрослые годы, а у него уже тогда – 184. Накроет полой – я и пропала. (Она засмущалась по-девичьи.) А еще у нас скамеечка была заветная в Лефортовском парке. Мы там на лодке катались, а потом шли в этот укромный угол, где нам никто не мешал обниматься.

Ирина Владимировна долго перебирала тщательно подписанные письма и записки (когда, откуда, в связи с чем) и скромные реликвии. Как немного их, но как сумели они наполнить жизнь этой несгибаемой женщины из поколения победителей. Когда я прочитал незнакомые прежде письма (то, что она позволила прочесть), то понял, что это и за нее, за свою чистую любовь посылал в самое пекло боевую машину сталинский сокол. И любовь оказалась сильнее смерти. Потом, как я уже писал, все эти 88 писем оказались у меня…

Вспоминаю ещё, как Ирина Владимировна расправила первый «документ», который называется «Договор». В нем всего несколько пунктов: «Не курить; не болтать, чего не надо; не мучить щенков; не прогуливать занятий в школе; не впадать в меланхолию; не клеветать на себя» и – витиеватые юношеские подписи с датой 15 мая 1938 года. Почему мы ссорились, ревновали, выясняли отношения на ровном месте? Столько нервов и времени потеряли. Ведь на ровном месте, как коленка, ровном…»

Разве эта сугубо личная, непоказная бумага не говорит о лучших представителях святого поколения больше, чем бесконечные ленты про СМЕРШ, предателей, снайперов-женщин и тупых особистов, которые не сходят с телеэкранов? Да, конечно, старался, служил не страх и за совесть, а ещё за чаемый отпуск, потому и пишет 17 декабря 1940 года, что его как отличника не отправили в глушь, а оставили после школы стрелков-радистов в Старой Руссе, в лучшем авиаполку, который всегда открывает парад на Красной площади. Высокая любовь, которая помогала и службу воинскую нести.

Помню, бывший губернатор Красноярского края, а потом депутат Госдумы Зубков в передаче Леонида Млечина про СПИД и презервативы настойчиво говорил, вращая глазами: «Давайте признаемся: в Советском Союзе секса не было!» Можно было, конечно, шутливо спросить: а как же столько детей рождалось? Не по иудейскому же ортодоксальному методу: сношение только для зачатия – через прорезь в простыне, без соприкосновения телами. Была и в годы его юности страстная любовь – и духовная, и плотская, но вся штука