Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

в том, что напоказ ничего не делалось. Или Зубков считает, что если в самые сокровенные минуты кто-то смотрит порнуху, наблюдает это живьем или сам пытается разнузданно развратничать, то интимные отношения приобретают какую-то невиданную прежде сексуальность? Наивные представления – со времен Древнего Китая и Камасутры до наших дней не техника и откровенность определяют полноту и сладость сокровенных отношений. Или сегодняшние политиканы-рыночники таких тонких материй не понимают?

Николай учился в одном классе с известной актрисой, ныне покойной. Есть книга Владимира Гордеева «Пока память жива. Людмила Шапошникова». Главу в книге о народной артистке СССР написал ее одноклассник по 342-й школе Юрий Борисов. Там есть и такие строки: «Закон жизни таков, что взаимные привязанности зарождаются рано и уж непременно в старших классах школы. 10-Б не был исключением. У нас образовалось несколько нежных пар, не скрывавших своих взаимных симпатий. Это был рослый Коля Бобров и маленькая, изящная, как статуэтка, Ирочка Старичкова, «гигант от математики» Марк Башук и музыкальная Верочка Киселева. В этих двух дуэтах Мила-Милочка-Милуша была своего рода «ангелом-хранителем», другом и советником. Она глубоко переживала гибель на начальном этапе войны Николая и Марка, входивших в состав боевых самолетов».

Ирина Владимировна рассказала, что Марк Башук – тоже стрелок-радист – погиб вскоре после гибели Коли. Их тяжелый бомбардировщик так же сбили фашисты, но они выпрыгнули с парашютами. Стали добираться к своим. Перед линией фронта было минное поле, и командир экипажа послал на разведку Марка. Тот подорвался на мине, но проложил безопасный путь товарищам, оставшимся в живых. Ещё один из святого поколения…

Ирина Владимировна дружила с бывшей преподавательницей истории Верой Киселевой до конца дней. Добавила, как о самом наболевшем, но без зависти: «Верка счастливая была. Марк в Монино служил, и она к нему ездила. А мы с Колей сколько времени до его гибели не виделись… Последний раз – 15 октября 1941 года. В Москве уже паника начиналась – немцы были совсем близко. Их перебрасывали под Ленинград. Он позвонил, я примчалась на Сортировочную. Составов и народу – пропасть. Потом Колю отпустили, он поехал на Кадашевскую набережную, но ваших никого не застал. Вернулся к нам с родителями, на Большую Почтовую и заночевал у нас. Вот открытка с дороги, датированная 16 октябрем 1941 года…»

После того как я внимательно перечитал письмо Коли о том, как он из Пушкина ездил в Ленинград, как ходил на репетиции в Старой Руссе, как ездил на смотр художественной самодеятельности в Новгород, я позвонил Ирине Владимировне (она долго к телефону не подходит, говорит, что плохо передвигается), и спросил: «А Вы не пытались к нему приехать – не так далеко ведь?» Она ответила как-то по-детски и даже с обидой: «Но я ведь не знала, когда его в увольнение отпустят». И я понял, что, во-первых, это тоже примета времени – любимый служит Родине далеко от дома, не зовёт – нечего соваться, а, во-вторых, тоже говорит о целомудренности отношений, не шедших дальше поцелуев: это было поведение влюблённой девчонки, а не проснувшейся женщины, которую страсть толкает на любые поступки. Даже не материнский инстинкт – думаю, что мама примчалась бы куда-никуда, если бы сама была на воле…

После заключения мама не могла вернуться в Москву и перебралась в посёлок Земетчино Пензенской области. Туда же перевезли мою старшую сестру Лиду 1924 года рождения (покойную уже) и среднего брата Толю 1934 года рождения, (а я – 1944 года) – Толичку, как называл его в письмах Николай – через и, всё спрашивал, как он, чем занимается – «обнимите от меня особенно!» Именно восьмилетний Толя и ехал с мамой на подводе, когда им встретилась почтальонша. «Тебе письмо, Ивановна!» – крикнула она и подала конверт с незнакомым почерком. Мама открыла его, прочитала бумажку и – потеряла сознание… Это была похоронка. Потом она писала командиру полка Колокольцеву, однополчанам, но в Земетчину приходили только официальные ответы.

Но мать погибшего Героя быстро реабилитировали и разрешили вернуться в Москву, хотя отец работал в те годы в Подмосковье. Толя пошёл в 1-й класс в пензенской глухомани, потом они переехали в подмосковную Планерную, где отец работал в госпитале: «Это был рай!» – живо вспоминает брат. Лида там тоже стала работать. Потом отца перевели в Салтыковку, в Кучино, где был тоже госпиталь. Именно там я и родился, у меня в паспорте указана Московская область. Но, когда присуждала администрация области Пришвинскую премию, мне первую премию не дали, потому что «нужна подмосковная прописка». Смешно! – через Подмосковье миллионы въезжает в мегаполис. Среди них полно литераторов, которые не знают да просто и не любят Московию, а я, составитель двухтомника «Московия» на 1500 страниц, который работал в телекомпании «Московия» и на радио «Подмосковье», автор книг «По рекам Московии», «Серебряный век Подмосковья» и других произведений о срединной русской земле – не подхожу по прописке. Кстати, по иронии судьбы, сам герой премии его имени – выдающийся писатель Михаил Пришвин тоже был прописан не в Подмосковье, хоть и жил в Дунине, а в Москве, в сером замоскворецком Доме писателей. Наша семья, начиная с Колиного детства, всегда проводила всё лето в Подмосковье, снимая и на скудные средства дачи, что тогда стоило копейки. Ну и отец работал бухгалтером в госпиталях – домах отдыха. Из Салтыковки его перевели в Удельную, там сестра Лида, работавшая официанткой, познакомилась с раненым офицером – украинцем Филиппом Павловичем, который представился Федей. Так мы его в семье и звали. Сестра ответила на его настойчивые ухаживания, связала с ним судьбу и попутешествовала вволю по России, потом больше по подмосковным гарнизонам – Малино, Кубинка, Электросталь. Кстати, аэродром Новый Городок под Кубинкой находился недалеко от знаменитого санатория имени Герцена, от его родового Васильевского, где батя помогал восстанавливать Дом отдыха, а Толя оканчивал 4-й класс, бегал на лыжах через Москву-реку. Там он и увидел на стройке первых пленных немцев. Именно по Москве-реке проходила совсем недавно линия фронта в битве за Москву. Историческое и литературное место.

Остановился в книге на подмосковных страницах потому, что хотел подчеркнуть, как отец всем сыновьям прививал любовь к природе, к рыбалке. Например, он привёз меня на Селигер, когда мне было семь лет, перед школой. И мне не забыть разрушенной фашистами усадьбы в Новых Ельцах, где потом была демократическая турбаза, а сегодня – дорогущий и пустующий четырёхзвёздочный отель, первого своего леща, выуженного на Березовском плёсе, глухого малинника на мысе Тёлка, где я споткнулся о пробитую пулей фашистскую