Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

«19.02.41

Дорогая Иринка! Ещё каких-нибудь 2 месяца, и то, о чём так долго приходилось мечтать, осуществится. Заранее схожу с ума. Какой будет наша встреча? Сколько времени удастся провести с тобой? Твёрдо знаю лишь, как проведём… Боюсь много об этом писать. Вдруг! Да нет, чепуха. Всё осуществится. Будем ждать. А чтобы не было тебе особенно скучно, посылаю виды непревзойдённого Старо-Русского курорта. Знай, что такое Старая Русса и какими богатствами она обладает. Скажу только – несмотря на скромность снимков, трудно поверить, что изображена здешняя «морилка»: больно уж пышно!»

Когда я впервые писал о Старой Руссе, о её старом и пышном курорте, то ещё не знал, как тесно связаны они с судьбой брата. Почему-то к родителям письма оттуда не сохранились, или цензура уже не давала указывать место написания.…

Письмо 79

«Русса 4.03.41

Любимая! Время идёт, май ближе, душа оттаивает вместе со снегом. До сих пор не могу поверить, что скоро увижу тебя, Москву! Настроение повышается: сама подумай, в этом году более месяца проведу в Москве, а сколько впереди счастливых часов, дней, посвящённых мною тебе и нам – нашей любви… Ириночка, дорогая, ты почувствуешь, что значит настоящая любовь, безграничная и всесильная…. Словом, на днях пришло разъяснение, говорящее о ежегодном отпуске для стрелков-радистов. До сих пор счастье, счастье наше старались утопить в туманах, покрыть их мраком неопределённости».

Письмо 80-е Ирина Владимировна мне не передала, однако по письмам родителям, брату и сестре я знаю, что в Параде 1 мая их экипаж успешно принял участие, но не было ни тренировочного Тушинского аэродрома, ни краткого отпуска москвичей по домам – в небе пахло грозой. После парадного пролета над Красной площадью и разворота над любимым Замоскворечьем их направили на дозаправку и дальше – на свой базовый аэродром. Наверное, вихрь переживаний и вошёл в то 80-е письмо, а может, были другие причины, по которым оно не оказалось в пачке писем. Кстати, всякий раз, попадая на берега озера Сенеж в блоковских местах Подмосковья, вспоминаю, что он писал о нём после того майского парада 1941 года. Увидел сверкающий Себеж, вспомнил здешние рыбалки с отцом, сглотнул слезы и скупо написал об этом в одном из писем, хранящихся у меня… Недавно снова смотрел на майское взлохмаченное ветром озеро, отражавшее многие взоры, в том числе и восхищенные взгляды давно погибшего брата и ушедшего отца, и думал о том, что, может быть, только ощущение вечности природы и бренности каждого из нас помогает сохранить и рукотворную, вещественную память. Трескаются стены и мемориальные доски, ветшает бумага писем, написанных часто карандашом, но все так же синеет Себеж и Лемболовское озеро, на берегу которого стоит памятник брату. Он видел его последним – июльское, синее – в смертельном пике, перед огненным тараном.

Но вот письмо 81, ветхое, неровно написанное в роковой день карандашом, которое передаёт состояние брата, обычно рассудительного даже в письмах любимой (упорно призывал её, например, не губить талант художницы, не выбирать прагматично благополучную специальность!), но тут молодой коммунист впервые вдруг вспомнил Господа. Цитировать-то страшно, как представишь, что могут написать в комментариях некоторые наши читатели…

«22.06–41, пока ещё недалеко от Старой Руссы. Лагерь.

Любимая! Сама понимаешь, как трудно мне писать тебе сейчас – что могу я сказать утешительного, чем могу порадовать? Как видишь, нам не особенно везёт! Остаётся только надеяться, надеяться и ещё раз надеяться – на что-то… Последний месяц чувствовала ли твоё сердце, что в конце мая я проезжал через Москву, был в полной уверенности, что проведу с тобой часа 3–4. Однако поезд из Астрахани опоздал на целых пять часов, прибыл в 1 час ночи, а последний на Ленинград отходил в 2. Как сумасшедшие мчались с вокзала на вокзал. На «Б», мимо тебя, по Бауманской улице, мимо III Интернационала. Стоит ли говорить о моём состоянии?!

После командировки всё время собирался в отпуск – тянули изо дня на день: «Через недельку». – «Скоро». – «На днях». Был уверен, что увижу наконец тебя, проведу целый месяц в Москве, рядом с тобой, родными, знакомыми… Ещё 5—10 дней, и я был бы дома. И вот результат! Сейчас с минуты на минуту ожидаем очередного (нового) боевого вылета. Что-то будет? Ну да ладно. Чепуха! Как-нибудь потягаемся, авось будем жить – Господь милостив. Положимся на него, судьбе уже далее доверять преступно и глупо! Обними уже своего вояку, пожелай ему счастья!.. Особенно не волнуйся, верь в меня, в нашу любовь, которая по-прежнему сильна и молода. Жизнь у нас ещё впереди. Нам грех не прожить её по-настоящему. Целую много и крепко, как никогда. Твой горячо любящий Николай».

Потом был переезд-перелёт из обреченной Старой Руссы сначала в Тихвин, а потом на окраину осаждённого Ленинграда, в аэропорт Сосновка (теперь парк с захоронениями и памятником – в черте мегаполиса), боевые вылеты и подвиги. Но краткие письма Ирине, насильно разлученным родителям даже самой трудной боевой поры дышат тем же теплом, спокойствием и любовью. В них появляется образ России, защищаемой Родины, которую он всегда пишет с большой буквы.

Про единственную любовь

«Жизнь у нас ещё впереди…» – написал брат возлюбленной в роковой день начала самой страшной войны. Ему оставалось жить, воевать и любить чуть больше года… Не увиделся больше ни с родными, ни с первой своей любовью. Эта женщина – Ирина, ставшая художницей, заходила к нам в полуподвал на Кадашевской набережной, но не могла видеть меня без слез. Так часто бывает, что первый и последний сыновья внешне очень походят друг на друга. А он ведь даже не узнал о моем существовании. Как странно: я боготворю своего старшего брата, все время говорю о нем, – а он ушел из жизни. Может, только поэтому я и появился на свет у немолодых уже родителей.

И вот мы сидим в ее светлой однокомнатной квартире. Ирина Владимировна перебирает реликвии. Их совсем немного.

– Вот этот портсигар из соломки Коля подарил мне перед самым уходом в армию. Не знал, что оставить на память, протянул: «Храни в нем мои письма». Потом, когда ваша мама пришла к нам в квартиру, увидела его у меня на тумбочке: «А я думаю: куда это моя папиросница девалась?» Я предложила вернуть портсигар, но она решительно возразила: «Нет, раз Коля подарил –