Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

— Что это ты в беспамятстве все Ваню поминаешь? — спросила Аня. — Брательник, что ли?

— Никого у меня нет — ни братьев, ни сестер.

— Понятно. Выходит, любимый?

— Не знаю, ничего не знаю, — устало ответила Надя и отвернулась к стене.

— Чудачка! — улыбнулась Аня. — Любви чего же стесняться? Вот все мы такие, девки. Шарахаемся от любви, как ошалелые. А ведь она приходит раз в жизни, настоящая любовь-то. Потом годы молодые уже не вернешь. К старости и вспомнить нечего будет.

Аня по возрасту была моложе Нади, но бойкость характера позволила ей как-то сразу взять в отношениях с Надей покровительственный тон. И разговор их обычно принимал довольно странное направление. Аня утверждала, а Надя или соглашалась, или робко возражала. Кажется, она уже не верила в счастливый поворот своей судьбы.

Поправились они одновременно. В один день и с кроватей поднялись. Надя поддерживала Аню, пока та привыкала к костылям. Потом, когда костыли отложили, гуляла с ней по госпитальному дворику.

Уже расцветали розы. Надя любила сидеть на скамеечке возле клумбы и смотреть, как пламенели цветы, освещенные солнцем.

— Ты куда после госпиталя? — спросила Аня.

— А мне все равно. Куда пошлют.

— Да ты нескладная какая-то. А я вот к своим морячкам приросла. К мотострелковой бригаде. Никуда больше не пойду. Хочешь со мной?

— А как?

— Придумаем. Я, еще когда в школе училась, страсть любила разные разности придумывать. Вот решу, что парень должен меня до дому проводить, — и баста. Он, может, и с другой пошел бы, а я глазки сострою, ой, говорю, там в переулке темно, боюсь одна очень. Куда ж ему деваться? И тут обведем кого надо вокруг пальца.

— Нет. Пусть кадровики решают. Я проситься не буду.

— Смотри. Тебе виднее. А командир там — полковник Головачев, строгий, но справедливый. Он меня к себе в бригаду приглашал.

— Кто? — встрепенулась Надя.

— Головачев. Аль знакомый? Бойцы его батей зовут.

— А-а! — растерянно потупилась Надя. — Не тот. Я молодого знала.

Аня склонилась к ней:

— Да ты, дивчина, и вправду не влюблена ли?

— Перегорело уже, — призналась Надя.

— Не скажи. У меня глаз наметан. Влюбленных за версту узнаю. Так как? Поедешь со мной?

— Не знаю, право.

— Не беспокойся. Все хлопоты я беру на себя.

Они выписались из госпиталя одновременно. И Аня развила бурную деятельность. Ходила, просила, умоляла. Грозила, что будет жаловаться. Улыбалась и строила глазки. Через несколько дней влетела в комнату радостная, сияющая. Чуть не задушила Надю в объятиях.

— Все. Разрешили. Едем в третью танковую армию. К генералу Рыбалко. Добилась-таки своего! — сказала она с восторгом и, истратив последнюю энергию, бессильно опустилась на кровать...

К месту назначения они прибыли в начале июля. Еще на пути к фронту заметили на дорогах необычное оживление. Скрытно, по ночам, двигались танки. Ползли колонны автомашин с боеприпасами. Им выдали предписание в 88‑ю танковую бригаду.

— Не поедем! — решительно заявила Аня. — Только в свою, в родную пятьдесят вторую.

— Да они всегда вместе действуют, — убеждал офицер. — Рядом будете.

— Нет, нет! — твердила Аня. — Я буду жаловаться. Пойду к генералу Рыбалко.

— Командарму сейчас не до вас.

Но Аня одной ей ведомыми путями все-таки договорилась с адъютантом, чтобы тот пропустил их к Рыбалко. Она сидела с Надей на лавочке во дворе небольшой хатки, когда нежданно-негаданно появился Головачев.

— Командарм у себя? — на ходу бросил он.

Адъютант сказал, что доложит, но Головачев уже отвернулся от него. Он увидел стоявшего у крыльца высокого, чуть сутулого сержанта с льняными длинными усами на скуластом лице. Приметная родинка чернела почти на самом кончике носа. Комбриг решительно шагнул к сержанту и стиснул его в объятиях.

— Митя! Лиманов! Друг! — говорил он. — Как же мы до сих пор не встретились? Ты где воюешь?

Головачев отстранился и, держа сержанта руками за плечи, с удовольствием любовался и его новенькими погонами, и нарядными усами, и особенно этой родинкой на носу. Она-то и позволила ему безошибочно признать в ладном широкоплечем сержанте того нескладного долговязого паренька, с которым когда-то скитался он по украинским степям.

— Друг моей юности, — пояснил Головачев недоуменно смотревшему на него адъютанту. — По Харьковщине вместе скитались. Пополам краюшку хлеба делили. Сколько же времени прошло? Больше пятнадцати лет.

Головачев подхватил сержанта под руку и повел его по двору, продолжая расспрашивать:

— Куда же ты тогда подевался? За мной в Харьков мама приехала. Ждали мы тебя, ждали. Дотемна. Я и записку на дверях биржи труда прицепил, адрес оставил.

— А я за хлебом в деревню ходил, — отозвался наконец Лиманов, пораженный этой неожиданной встречей. — Целой буханкой разжился. Прихожу, а тебя... а вас нет.

— Ну ладно, ладно, — поправил его Головачев. — Будем уж, как прежде, на «ты». Так где же ты воюешь?

— Здесь, товарищ полковник! У Рыбалко при штабе.

— Да что это за дело, при штабе!

— Куда поставили, товарищ полковник, там и служу.

Головачев обиделся.

— Что ты заладил: полковник да полковник, — сердито сказал он. — Зови меня проще, как прежде. Иначе я тебя сержантом начну величать. Что же у нас получится? Сплошная субординация. Негоже это между побратимами. Мы с тобой сколько выстрадали. Да и сейчас не у бабки на печи сидим. Ну, когда по службе, тогда, конечно, все надо соблюдать как положено. А так, между друзьями, к чему же? Знаешь что, переходи ко мне в бригаду. Без дела не останешься. Будем вместе фашистов бить.

— Да ведь не отпустят, товарищ полковник.

— Кто не отпустит? — сверкнул глазами Головачев. — Я попрошу — и отпустят.

Он не заметил вышедшего на крыльцо командарма.

— Кто это тут кадрами распоряжается? — полушутя-полусерьезно спросил Рыбалко.

Головачев едва уловимым движением рук одернул китель, четко доложил:

— Товарищ командующий! Командир пятьдесят второй механизированной бригады полковник Головачев по вашему вызову прибыл.

— Что ж не проходишь? — спросил Рыбалко. — Посторонними разговорами занимаешься?

— Да вот приятеля встретил. Мы с ним в юности вместе по стране колесили. Недалеко от этих мест.

— Не знал таких деталей в твоей