Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

время наталкивались на ячейки, занятые противником, на пулеметные гнезда. Немцы в пылу боя не могли понять, в чем дело. Головачев набрасывался на них первым, в упор стрелял и бежал дальше, предоставляя нам возможность уничтожать остальных. В одном месте окоп разветвлялся. За двумя пулеметами сидело шестеро немцев. Головачев из автомата скосил троих. Остальных прикончил бежавший за ним капитан.

Пробежав еще несколько метров, комбриг остановился. Впереди дороги не было. Мы натолкнулись на минометную батарею противника, которая вела беглый огонь по нашему подразделению, перебежками отходившему к лесу. Головачев резко повернулся к нам:

— Занять пулеметные гнезда! — Он жестами показал, где расположены эти точки. — Огонь вести в направлении бойцов, бегущих к лесу.

— Это же наши! — вырвалось у меня.

— Вот и хорошо! Ложитесь за пулемет. Трассирующими ведите огонь выше бегущих. Немцы не должны знать, что мы здесь!

Черт побери! Только теперь мы поняли замысел комбрига.

Вся группа открыла огонь в направлении наших войск. Прошло минут пятнадцать. Головачев пропустил мимо себя пять или шесть немцев, которые, вероятно с поручениями, бежали по ходу сообщения. Под непрерывный рокот пулеметов наша группа уничтожила их. Но так долго продолжаться не могло. Немцы скоро поймут, в чем дело. Головачев приказал:

— Приготовить гранаты!

Гранат в окопах сколько угодно. Правда, немецких. Но мы давно освоили эту технику. Капитану комбриг приказал прекратить огонь из пулеметов только после того, как он услышит взрывы гранат, и тогда следовать за нами.

Мы притаились в ходе сообщения, Осмотрелись, освоились. Группками разместились в окопчиках немецкие автоматчики. Ничего не подозревая, они вели методичный огонь. Комбриг посмотрел на нас. Команды не требовалось. Он первым метнул гранату и с автоматом, извергающим огонь, бросился вперед.

Я не слышал, когда затих пулемет капитана, но вскоре увидел его рядом с собой. Левая рука его беспомощно повисла. В правой был пистолет. За поясом и за пазухой — гранаты. Опушка леса совсем близко. Вот и ход сообщения заканчивается. Последним на нашем пути оказался окоп с двумя пулеметами. Комбриг свалился на немецких пулеметчиков как снег на голову. Но его автомат вскоре захлебнулся. Началась рукопашная схватка. Бились прикладами автоматов. Немцы долго сопротивляться не могли: нас было больше. Не обошлось без потерь. Фашистский офицер выстрелом в упор убил старшину Рогожникова. Капитан ранен в ухо. У меня пробита икра левой ноги.

С трудом мы выбрались из хода сообщения. Двое бойцов несли кого-то на шинели следом за нами. Наконец желанная опушка леса. Но кто знает, чем она встретит нас? Комбриг упал на землю и пополз. Взмах его руки требует от нас того же. Но ползли мы, как оказалось, напрасно. Немцев в лесу не было. Лишь углубившись в лес метров на сто, мы услышали свист, шипение и разрывы мин. Вспышки взрывов возникали впереди, сзади и около нас. Стало ясно: немцы поняли наконец, что по их траншеям прошла наша группа. Но было уже поздно.

На шинели несли старшего лейтенанта — командира роты. Оказывается, два бойца несли его давно. Они появились в немецких окопах раньше нас и уже в бою присоединились к нам. Но ребята не бросили своего командира, хотя он был мертв. Похоронили его в лесу.

Головачев ранен в руку. Капитан истекает кровью: попробуйте остановить кровь, когда разорвано ухо. Перевязав друг друга чем пришлось, двигаемся дальше. А куда идти, неизвестно. В нашей группе двадцать семь человек. Вскоре к нам присоединились еще люди. Они, как и мы, выходили из окружения. Под утро к нам подошел потрепанный первый батальон. Пробираясь в глубь леса, мы наткнулись на тылы бригады: 52‑я механизированная возрождалась, казалось, из пепла.

15

После недавней оттепели с дождями и туманами вдруг похолодало. По ночам морозы доходили до десяти градусов. Повалил снег. Завьюжило.

Старший лейтенант Петр Черказьян вел потрепанный минометный батальон по маршруту, указанному Головачевым. Поднявшаяся пурга, в которой и за метр ничего не было видно, помогла оторваться от противника. Батальон сохранил минометы, но весь запас мин давно израсходовали. Минометчики тщательно соблюдали осторожность, а когда встречались с крупными отрядами противника, уклонялись от боя. Это было противно — уклоняться от гитлеровцев, которых только что били, зная, что их можно бить. Черказьян нервничал.

— Черт знает что! — ворчал он. — Сидим, как мыши. Еще не хватало, чтоб прихлопнули вот так — ни за грош.

Похлопывая ладонями, он отогревал окоченевшие пальцы. На лежавшей в планшете карте только что обозначил противника. Батальон остановился на короткий привал после изнурительного дня пути. На привале по правилам полагается пообедать. Но есть нечего. Одна надежда — поскорее выбраться к своим.

— Пойду проверю посты, — сказал Черказьян, поднимаясь. — Не замерзли бы там ребята.

Просидев с полчаса неподвижно, он и сам почувствовал, что замерзает.

Черказьян отошел совсем немного, когда услышал подозрительный шорох. Слух за эти несколько дней блужданий обострился. Он спрятался за дерево. Прямо на него полз человек. Уже слышно было прерывистое дыхание.

Едва взглянув на него, Черказьян сразу понял, что человек этот не немец, не враг, а скорее всего, наш, так же, как и они, пытающийся выйти из окружения. На нем была шапка-ушанка, шинель, а на ногах сапоги, и Черказьян подумал, что человек этот отморозил ноги и теперь может только ползти. И он ползет, ползет к своим.

Черказьян вышел из-за укрытия, и человек тоненько вскрикнул от испуга.

«Девчонка?!»

— Ты что тут делаешь? — подошел к ней Черказьян.

— Ползу, — просто ответила девушка.

— Куда ползешь?

— Туда. — Девушка показала вперед красными от мороза, скрюченными пальцами.

— А как же ты сюда попала? — спросил Черказьян. — Ведь у нас кругом посты.

— Это ваши посты? — удивилась девушка. — А я так боялась, когда мимо ползла, думала, заметят. Думала, немцы. Но я так уж ползла, тихо. Не заметили.

— Да ты встань. Замерзла ведь. Ноги-то целы?

— Целы, кажись.

Девушка поднялась, устало прислонилась к дереву. Была она маленькая и тоненькая, как ребенок. На исхудавшем, бледном лице лишь молодо горели воспаленные от бессонных ночей глаза.

— Откуда ты?

— Из-под Новой Львовки иду. Попали там в окружение.

— Ясно. Значит, наша. Мы тоже выходим из окружения. Идти можешь?

— С трудом. Обессилела очень.

— Ничего. Мы поможем. Не бросим. — Он порылся в кармане