Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

в наступление. Давыденко испытывал особое чувство приподнятости. Он шел теперь во главе батальона отважных бойцов по земле родной Советской Украины, истерзанной и измученной врагом. Сердце его обливалось кровью, когда он видел спаленные, развороченные снарядами хаты, разбитые города, изможденных людей со впалыми глазами, осунувшимися лицами.

Вчера в Чугуеве, когда батальон остановился для короткого отдыха, Давыденко приказал накормить бойцов. Из подвалов и укрытий уже выходили жители города, спешили поблагодарить своих освободителей. Они обнимали и целовали солдат, заклинали отомстить фашистам за страдания, за гибель родных и близких.

— Ой, лишенько! Ой, горе наше! — причитала старуха, укутанная до глаз старым, дырявым шерстяным платком. — Дочку мою в неметчину угнали! Сына повесили! Комсомолец он был и прямо сказал, что не будет врагу служить.

Молодая простоволосая девушка, не стыдясь, целовала бойца, приговаривая:

— Милый ты мой, ненаглядный. Век тебя не забуду. Ты не бойся, лицо-то я себе сама горячими угольями попортила, чтоб злыдни не привязывались. В подвал они меня упрятали, голодом морили. Думала, настал мой смертный час. А я ведь жизни-то еще и не видела. Ты мой ангел-спаситель. Скажи, как зовут-то тебя?

— Михайлом зовут, Михайло, — растерянно улыбался боец.

Повара подвезли обед. Упревшей кашей, наваристым гуляшом потянуло из походной кухни. Боец, только что назвавшийся Михайлом, получив свою порцию, подошел с котелком к девушке, достал ложку, протянул ей:

— На, возьми, покушай.

— Да что ты, сам ешь, — запротестовала девушка. — Тебе в бой идти. Разве можно так?

— Ешь, прошу тебя, — убеждал боец. — Наголодалась тут. А я ничего, потерплю.

Давыденко подошел к повару:

— Как у тебя с кашей? На всех хватит?

— Еще и останется, товарищ комбат.

— Тогда накорми женщин и детей.

Повар весело взмахнул черпаком:

— С превеликим удовольствием. А ну, граждане, подходи!

За эти дни насмотрелись бойцы на злодейства фашистов. В Чугуеве на площади они застали виселицы. На них — посиневшие тела патриотов. В сожженной гитлеровцами больнице — обгоревшие тела раненых. Кое с кем из фашистских извергов батальон уже рассчитался. Но многие бежали в Харьков в надежде укрыться за его стенами.

...Колонну обстреляли внезапно. Захлопали по шоссе мины. Близко разорвалось несколько снарядов. Давыденко выскочил из машины, приказал развернуть батальон. Две роты пошли в атаку на засевшего на взгорье противника, третья обошла наскоро вырытые окопы справа. Гитлеровцы, прикрываясь минометным огнем, отошли.

Рядом загрохотали танки. Молоденький лейтенант высунулся из башни:

— Эй, пехота! Полезай на броню. Иначе уйдут гитлерюги.

Мотострелки облепили танки. Догоняя отступающих фашистов, давили их гусеницами, расстреливали из автоматов. На танках ворвались на улицы заводского поселка. Давыденко видел, как повела стволом немецкая самоходка. Но предупредить не успел. Снаряд ударил в гусеницу, сбив ее. Стрелков с танков будто ветром смахнуло.

Автоматчики, прижимаясь к стенам домов, прочесывали улицы. Давыденко подозвал Попкова:

— Видишь? — показал он на самоходку. — Утихомирь!

Попков с противотанковыми гранатами подобрался с тыла. Давыденко не видел его. Только услышал два взрыва и автоматную очередь. Значит, порядок.

У сбросившей гусеницу машины возился экипаж танка.

— Спасибо, пехота! — крикнул молоденький лейтенант.

Это он благодарил за подбитую самоходку.

Очистив от противника поселок, батальон пошел вперед.

Из лощины на взгорье поднимались немецкие танки.

Тридцатьчетверки, развернувшись, пошли на них.

— До встречи, пехота!

Головная рота приблизилась к корпусам тракторного завода. Каждое здание здесь — крепость. Можно увязнуть в затяжном бою. Но нельзя и медлить. На территорию завода уже проникла штурмовая группа автоматчиков. И Давыденко подал команду:

— Вперед!

Батальон прорвался сквозь заслоны врага. Чтобы лучше видеть противника, Давыденко поднялся на второй этаж обгоревшего дома. В проем окна глянул на площадь. Гитлеровцы накапливались для контратаки, усиливали минометный огонь. Справа и слева доносился шум танкового боя.

Первую контратаку бойцы отбили успешно. Но вскоре оказалось, что гитлеровцы обошли их, и в тылу батальона тоже начался бой.

В полдень удалось по рации соединиться с Головачевым.

Комбриг попросил уточнить место расположения батальона.

— В районе тракторного завода, — ответил комбат. — Веду бой в окружении.

— Крепко держись, — подбодрил Головачев. — Сейчас мы ударим тебе навстречу. Бей их нещадно. Смелее бей. Они сейчас побегут. Им скоро с севера и с запада жару подкинут.

Говоря о севере и западе, Головачев имел в виду 40‑ю армию, стремительно приближавшуюся к Харькову и уже завязавшую бои на его окраинах.

Разговор с Головачевым ободрил Давыденко. Ему даже показалось, что контратаки противника ослабели. Он еще не знал об усилиях, предпринятых другими подразделениями бригады. Собрав батальон в кулак, он сам ударил и, прорвав кольцо окружения, пошел вперед.

Головачев уже после разговора с Давыденко запросил третий батальон. И оттуда сообщили о танковых атаках противника.

«Вот она, танковая дивизия «Адольф Гитлер», — подумал комбриг.

О появлении на фронте нового танкового корпуса СС, переброшенного из Франции, в составе трех отборных дивизий — «Адольф Гитлер», «Райх» и «Мертвая голова» — штаб 3‑й танковой армии предупреждал давно. И с ними нашим бойцам уже приходилось встречаться на подступах к Харькову. Не надумали ли теперь фашисты танковыми атаками с флангов отрезать вклинившиеся в их фронт батальоны? Но они сами вот-вот должны почувствовать угрозу окружения. И тогда побегут. Значит, самое верное — ударить по врагу изо всех сил, добить его.

Решив так, Головачев бросил в бой против танков противника приданный истребительный противотанковый дивизион. Со своего наблюдательного пункта в районе первого батальона он лично следил за тем, как артиллеристы выкатывали пушки на прямую наводку.

Головачев еще не знал тогда, как не знали и многие гитлеровские генералы, что 40‑я и 69‑я советские армии уже охватили Харьков с северо-запада и запада, создавая совместно с 3‑й танковой армией угрозу полного окружения харьковской группировки фашистских войск. Гитлеровцы вскоре это почувствовали. После Сталинграда, после мощных ударов Красной Армии на среднем Дону, в районе Острогожска и Россоши, Воронежа и Касторного фашисты приходили в ужас от одной мысли о грозящем окружении. Поэтому, несмотря на строжайшее требование Гитлера во что бы то ни стало удержать Харьков, потеря которого могла отразиться на престиже Германии как своего рода «новый Сталинград», несмотря на его повторный приказ при всех обстоятельствах удерживать Харьков, зажатые с трех сторон советскими войсками фашистские корпуса начали отходить в сторону Краснограда.

Где-то