Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

первые дома. Немецкий пулемет внезапно замолк. Теперь начала бить из засады немецкая самоходка. Но от нее можно укрыться за домами. Бойцы выкуривали вражеских автоматчиков из укрытий. Вперед, вперед! К высоте 173,3, навстречу Давыденко!

Лапсин чувствовал, что силы оставляют его. «Потерял много крови», — подумал он. Но расслабляться нельзя. Сейчас минуты решают успех. Левофланговая рота тоже завязала уличные бои. Управление батальоном осложнилось. Он видит теперь только часть поля боя, не знает, что делается у соседей. Выход один — вперед, на соединение с ротой Давыденко.

Они шли вперед, отбивая у противника улицу за улицей, и, прикрываясь своими танками, помогали танкистам выбивать противника из подвалов зданий.

Вот кинжалом резанула автоматная очередь из окна дома. Боец, бежавший впереди Лапсина, бросил в окно гранату. Автоматчик замолк. И тут же еще одна очередь из подвала. Лапсин почувствовал, что пуля попала в грудь. Упал. Но все же поднялся, пошел, пошатываясь, вперед. Навстречу спешили бойцы четвертой роты. Он увидел Давыденко, хотел обнять его, но лишь упал на протянутые сильные руки.

— Антон... Со мной все. Бери команду на себя. — Он поднял голову, глянул широко открытыми глазами: — Карапыша не видел?

— Нет.

— Увидишь, передай спасибо ему... Выручил...

Старший батальонный комиссар Карапыш накануне побывал в первом и третьем батальонах. Поэтому он заранее сказал Головачеву, что с вечера уйдет к Лапсину и, пожалуй, останется у него до утра. А к утру, он надеется, бригада возьмет Печенеги. Так что они встретятся на новом месте.

На командном пункте батальона Карапыш долго не задержался. Сразу же ушел в левофланговую роту. Посчитал, что участок у нее сложный, наступать придется на долговременную огневую точку со станковым пулеметом. Подавит наша артиллерия этот пулемет или нет, это еще бабушка надвое сказала. А если нет, то роте придется туго и присутствие комиссара будет кстати.

В атаку рота поднялась дружно, и Карапыш, всего час тому назад беседовавший с коммунистами, подумал, что на эту стремительность атаки повлияли и его беседа, и как итог ее личный пример коммунистов. Когда он говорил им о предстоящем бое и о месте и роли каждого в этом бою, то уже тогда знал и свое место, и свою роль. Знал, что пойдет в атаку вместе со всеми и будет видеть в бою почти каждого коммуниста, как и они будут видеть его.

Пулемет противника молчал. Видно, артиллерия все-таки подавила его. Донимали только немецкие минометы. Мины падали густо, и Карапыш понимал, что, чем быстрее они завяжут бои на улицах, тем меньше будут потери от минометного огня. Понимали это, видно, и бойцы. Рота продвигалась успешно.

Карапыш видел, как заработал немецкий крупнокалиберный пулемет. Не тот, что был засечен на левом фланге, а другой — почти против центра наступающей цепи батальона. Видел он и то, что бойцы залегли под огнем. И он бросился вперед, чтобы ускорить темп наступления, выйти с ротой во фланг этой новой огневой точке противника и помочь своим товарищам.

Пуля ударила ему в шею. Он сначала ощутил толчок, а потом уже увидел, что немецкий пулемет перенес огонь на их роту, и понял, что ранен. Спасение было только в одном — в быстром броске вперед. На миг он увидел командира роты, бежавшего рядом и кричавшего: «Вперед! Вперед!» И он напряг все силы и, обернувшись к цепи бойцов, тоже крикнул:

— Коммунисты, вперед!

Он не знал, слышали ли его. Кровь заливала ему горло, и, возможно, его никто и не слышал. Но его видели, за ним шли. Он пропустил всю роту, хотел было пойти следом, шагнул и упал. Девушка-санитарка подбежала к нему, начала перевязывать. Карапыш застонал.

— Сейчас, миленький, — сказала санитарка. — Потерпи немного.

Мина накрыла их обоих.

Это была, наверное, одна из последних мин, выпущенных немцами в бою за Печенеги. В утру противник был вынужден оставить этот опорный пункт.

52‑я мехбригада вышла на северо-восточную окраину Печенег.

88‑я танковая бригада заняла северо-западную часть города.

С юга в него вступили части 160‑й стрелковой дивизии.

Едва закончился бой, Головачев приказал разыскать Карапыша. Он уже знал, что, поднимая бойцов в атаку, пал смертью храбрых командир второго батальона старший лейтенант Лапсин. Батальон принял Давыденко. На глазах у Головачева, отбивая атаку фашистских танков, получил смертельное ранение командир первого батальона старший лейтенант Силуянов.

Этой танковой атаки ждали. Поэтому сюда, на танкоопасное направление, Головачев выдвинул взвод противотанковых ружей. Здесь поставил для стрельбы прямой наводкой и сорокапятимиллиметровые орудия — сорокапятки, как любовно называли их бойцы. Артиллеристы выполнили задачу. Лихо действовали и разведчики, но в бою пал смертью храбрых любимец бригады — начальник разведки старший лейтенант Любый.

Головачев был зол. Этим недовольным тоном он и докладывал командиру корпуса о взятии Печенег.

— Чем огорчен? — спросил Копцов. — Побил противника и недоволен?

— Больно людей много потерял, — ответил Головачев. — Вот и казню себя за это.

— Это не только от нас зависит, — сказал Копцов.

— Знаю, что не только от нас, а людей жаль, — повторил Головачев. — Лучше надо воевать.

— Ну давай, — сказал Копцов. — Давай лучше. Учись.

Закончив разговор с командиром корпуса, Головачев вызвал капитана Прокудина и приказал ему организовать захоронение павших в бою товарищей.

— Похоронить со всеми почестями, — сказал он. — И чтоб траурный митинг был.

Тяжело вздохнув, Головачев вышел из дома, который занимал штаб бригады, на улицу. Автоматчики еще прочесывали город, очищая его от разрозненных групп противника. На соседних улицах слышались выстрелы.

Из переулка вышли два санитара. Они несли на носилках раненого.

— Кто такой? — остановил их Головачев.

Санитары поставили носилки на землю.

— Офицер, товарищ комбриг, а кто — не знаем.

Раненый, превозмогая боль, приподнял голову. Головачев увидел бледное, заросшее щетиной лицо.

— Старший лейтенант Почечуев, — сказал раненый. — Замполит роты автоматчиков.

— Почечуев? Иван Филиппович?! — Головачев торопливо подошел, склонился над носилками: — Куда тебя?

— В ногу, товарищ комбриг. В ногу. Кость, боюсь, раздробило.

— Ты не волнуйся, — как можно спокойнее сказал Головачев. — Медики помогут, и все еще обойдется.

Но Почечуев, превозмогая боль, продолжал рассказывать о том, как развивались события.

— Сначала все шло хорошо, — говорил он. — Когда приказали отсечь фашистских автоматчиков от танков, сильно мы ударили. А главное — неожиданно. Растерялись фашисты. А тут еще наши