Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

но он обстреливался из минометов. Второй путь безопаснее, но займет много времени, а каждая минута на учете. Кто знает, может, те самые танки, что ушли от нас ранним утром, подоспеют сюда раньше нас и нанесут урон бригаде? Чтобы этого не случилось, мы, посоветовавшись с водителем машины, решили ехать напрямик. Воспользовавшись паузой в минометном налете, рванули к месту назначения.

Дорога только с виду казалась удовлетворительной. В действительности была вся в ямах, рытвинах, воронках. На полпути мы засели. Немцы открыли по застрявшей машине огонь. Черные розетки на снегу от разрывов мин появлялись то справа, то слева от нас. Комья земли и льда хлестали по людям и машине. К запахам по-весеннему оживающей природы примешивалась вонь взрывчатки. Я мысленно отругал себя за столь опрометчивое решение идти напрямик. Как я мог рисковать целым взводом! Однако надо было действовать. По моей команде красноармейцы спрыгнули с машины и с такой силой подтолкнули засевшую в кювете полуторку, что она, взревев мотором, за несколько минут проскочила все неровности и больше не задерживалась. Взвод своевременно занял позицию для прикрытия бригады на случай танковой атаки.

Здесь мы провели всю ночь, по очереди бодрствовали, по очереди отдыхали, лежа на прутьях, набросанных в неглубокие снежные окопчики, пытаясь заснуть. Но пронизывающий холод не давал возможности даже вздремнуть. Развести костер было нельзя: близко немцы.

А наутро я предстал пред ясные очи комбрига. В них я увидел усталость от бессонных ночей. Похудевшее, осунувшееся лицо... Но Головачев не подавал виду, что утомлен. По-прежнему был полон энергии и воли. То, что Головачев суров, я знал. Знал, что он и справедлив. Но что у него тяжелый взгляд, я узнал впервые. Таким взглядом для хорошего разговора не встречают. Я понял — быть грозе.

Долго сверлил меня глазами Головачев, словно не узнавал. А может, обдумывал, с чего начать. А я, стоя перед ним по стойке «смирно», собирал в себе все внутренние силы, стараясь предугадать, чем все это для меня кончится.

— Ну что, шибко храбрый? — задал Головачев свой первый вопрос без всяких вступлений, да таким подчеркнуто тихим и спокойным голосом, что у меня заныло сердце. А он сразу же задал мне второй вопрос: — А если бы ты разом лишился всего взвода да и сам улегся с ними? Что тогда?

«Эх, была не была!» — подумал я и, точно прыгая в ледяную воду, ляпнул:

— А если бы немецкие танки оказались здесь раньше нашего взвода и вы бы лишились разом всей бригады да и сами улеглись бы с ней? Что тогда?

Этот встречный вопрос я задал, непозволительно подражая тону комбрига и повторяя его же слова. Неожиданно для меня глаза Головачева заметно подобрели, и я понял, что грозы не будет. Обращаясь к стоящим рядом командирам, комбриг, как бы ища у них поддержки, сказал с деланной строгостью:

— Ну, вот и поговори с ним! — Мне же отчеканил: — Учти, запевала (не забыл!), что не оловянными солдатиками играешь, а людьми командуешь. А их беречь надо.

С тем он и отпустил меня. Конечно, он по-своему прав. И не только потому, что комбриг. Рисковать действительно было, пожалуй, ни к чему. Только одно мне непонятно. Уж если быть осторожным, то всем. А этой-то осторожности не было именно у комбрига. И мы подражали ему.

Населенные пункты, большие и малые, освобожденные от «нового порядка», радостно встречали весну. Весенний чистый воздух пьянил людей, получивших право наконец-то вздохнуть во всю ширь легких. 3‑я танковая армия, продолжая наступательные бои, жила своей фронтовой жизнью. На некоторых бойцах вместо раскисших валенок появились сапоги. Правда, трофейные, с шипами (противно), но зато ноги сухие. Автоматчики перешли на трофейное снабжение боеприпасами.

Павленко как-то сказал бойцу, жалующемуся на урчащий пустой желудок:

— Слухай, Сашко, мени казали, що ты исты хочешь, аж зубами клацкаешь, как тот цуцик. Трохи подожди, як заберэм Полтаву, галушки зробим.

Пропитанное потом солдатское тело просило бани, но было не до того. Немцы, отступавшие где-то справа, иногда огрызались. Когда дорога, по которой мы наступали, приближалась к дороге, по которой отходили немцы, завязывалась перестрелка. Она затухала, как только пути расходились. Мы привыкли к мысли, что немцам все равно капут и что они никуда не денутся. Поэтому старались лишь отогнать их, чтобы в один прекрасный день прихлопнуть так уж прихлопнуть.

Из-за отсутствия запчастей в бригаде все меньше оставалось автомашин, а в корпусе — танков. Как боевое соединение корпус, в состав которого входила наша бригада, теперь уже явно не соответствовал своему назначению. Знать бы где и когда, но только вовремя остановиться, перегруппироваться, готовясь к новому наступлению! Но высшее командование считало необходимым продолжать наступление. Видно, слишком сильным было желание советских людей как можно быстрее изгнать с нашей многострадальной земли ненавистную фашистскую гадину. И мы не останавливались. Шли, можно сказать, на втором дыхании и сожалели, что не дано человеку еще и третьего.

Наш взвод шел в составе походной заставы. Спустившись с возвышенности, мы услышали автоматные очереди, на которые вначале не обратили внимания. Вдруг пуля щелчками прошлась по нашей машине. Нас обстреляли вблизи штаба корпуса, и это насторожило. Я приказал взводу спешиться.

Не знали мы тогда, к каким последствиям приведет этот обстрел. Да и сам Головачев не думал, что из этого боя ему, тяжело раненному, придется выносить боевое Знамя бригады, обмотав его вокруг своего тела.

Что же произошло? Ко второй половине февраля 1943 года 3‑я танковая армия глубоко врезалась в расположение противника. Острым клином разрубала она гитлеровский фронт, создавая смертельную для него угрозу. Подтянув свежие резервы и произведя перегруппировку войск, немцы освободили достаточно сил для контрудара по 3‑й танковой армии. Правда, они резко сократили линию фронта, вынуждены были сдать Ростов, отвести южное крыло армии к Таганрогу по реке Миус. Манштейн сосредоточил для удара 4‑ю немецкую танковую армию, имеющую в своем составе пять танковых дивизий, каждая из которых по укомплектованности равнялась нашему танковому корпусу полного состава. Наш же 15‑й танковый корпус к тому времени по количеству оставшихся в нем танков вряд ли можно было приравнять к полноценной танковой бригаде.

При таком явном превосходстве противник намеревался сойтись в поединке с нашей 3‑й танковой армией, боеспособность которой в результате наступательных боев сильно снизилась. Во второй половине февраля немцы перешли в контрнаступление, о котором мы, рядовые солдаты и командиры, и не