Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

стоял в нескольких шагах сзади, на дне редута, немного сгорбившись и все время поднимая правую руку; фигура выражала замечательное хладнокровие. Мне хотелось послать ему приказание отступать, потому что, как казалось, его позицию осыпали шрапнелью, но я ждал еще некоторое время.

Вообще через полчаса после начала боя, убедившись, что на передовой позиции нет никого, кроме нашего отряда, я отлично понимал, что борьба была слишком неравна, и следует уходить, но я знал также, что быстрое отступление опаснее, чем отход с боем; по-видимому, противник считал нас гораздо сильнее и обратился к подготовке своего наступления огнем; следовательно, можно было выиграть некоторое время. Многие осуждают меня за то, что я обрек на расстрел казаков, но в горах кавалерия не может действовать иначе, как пешим боем, а раз их нельзя заменить пехотой, то они должны драться совершенно так же, как последняя, если только бой необходим; а что он был необходим – это доказывают последующие события: 1) мы заставили противника развернуться, а главное, поставить свои батареи не против главной позиции 3-го Сибирского корпуса, а против нас, т.е. этим выиграли целых два дня боя; противник мог вступить в артиллерийское состязание только на следующий день, 13 августа. А так как большая часть артиллерии Восточного отряда была к 11 августа снята с Ляньдясаньской позиции, отведена назад и поставлена вновь только к утру 12 августа, то задержка боем у Тунсинпу дебуширование гвардейской (отборной) дивизии противника имеет колоссальное значение. 2) Боем 12 августа был окончательно установлен охват правого фланга Ляньдясаньской позиции, и могли быть приняты меры для его парирования. 3) Геройская борьба горсти русских войск с огромными силами японцев при условии даже отхода (но в полном порядке) имела огромное моральное значение для наших войск и вместе с тем, конечно, заставила противника действовать еще более осторожно и медленно; японцы утвердились в долине Сидахыа к вечеру 12 августа, но начали атаку нашего правого фланга только 13-го утром. Принимая все это во внимание, не могу поставить себе в упрек, что в 2½ сотни казаков пострадали 3 офицера, человек 30 казаков и несколько десятков коней. Может быть, кому-нибудь, приехавшему из С.-Петербурга в Забайкальское войско для получения наград и отличий, не понравилась такая хорошая баня, как 2½ часа боя у Тунсинпу 12 августа, ибо у нас уже успели слишком привыкнуть к тактическому правилу не употреблять конные части в бою наравне с пехотой, да к опыту протекшего периода кампании, сводившемуся к отступлению при появлении нескольких японцев; но до недовольства таких элементов мне нет никакого дела, и все их попытки злословить на страницах печати, конечно, не произвели на меня впечатления.

В исходе 7-го часа я приказал пехоте занять последнюю позицию на гребне, составляющем берег долины Сидахыа, к северу от Тунсинпу. Было пора, ибо японцы значительно выиграли наш левый фланг и в то же время угрожали выйти в тыл казаков; Томашевский уже ставил прицел на 600 шагов. Я посоветовался с Васильковским, стоит ли посылать приказание Долгорукову отходить, ибо надеялся, что он сумеет совершить выход из боя достаточно своевременно, но Васильковский настоял на немедленной посылке приказания; «ради обеспечения от нареканий», – сказал он. Я позвал казака Мамонтова, того самого, который сопровождал сотника Зиновьева (см. с. 113 части I) и сказал ему: «Получишь белый крест, скачи во весь дух к князю и передай, что я приказал немедленно отступать, так как занимаю последнюю позицию и с нее отойду на Катасы и Чинертунь». Я не писал этого приказания, потому что каждая секунда была дорога, а казак был надежный; если бы он погиб по дороге, то и письменное приказание пропало бы. Мамонтов доскакал и передал приказание. Я знаю, с каким удовольствием принимают многие приказание уходить из боя и как спешат, ни минуты не задерживаясь, приводить его в исполнение; в данном случае отступление было естественно, обусловливалось обстановкой: нельзя сражаться дольше известного времени один против 20—30, причем эти 20—30 представляют из себя врага одинаково доблестного, одинаково мужественного с нами; и это время уже наступило. Но истинно храбрый офицер не обрадовался приказу – «отступать», не бросился лихорадочно, поспешно его исполнять, а сказал: «Как же такое важное приказание не письменное, а устное, и можно ли уходить?» Князь был прав, тысячу раз прав; следовало черкнуть 2 слова: «Отступайте, Дружинин», и я виноват перед ним. Не волнение, не поспешность ухода с позиции заставили меня не написать приказание, а только стремление не терять более ни одной секунды; я считал уже, что слишком поздно отдаю приказание; кроме того, я знал Мамонтова и думал, что в его словах Долгоруков сомневаться не будет. Но повторяю, я виноват.

Отступление казаков произведено под сильным огнем; в это время они и понесли наибольшие потери; подробности отступления 2-й сотни Верхнеудинского полка мне не известны, хотя ее деятельность больше всего рекламирована в Харбинской и даже Петербургской прессе; я слышал рассказы, что 12 августа у Тунсинпу бежал полковник Дружинин, говорили (но меньше), что бежал и князь Долгоруков; о своем бегстве читал в «Харбинском вестнике» и «С.-Петербургских биржевых ведомостях»; следовательно, вся тяжесть боя выпала на долю этой сотни, и единственным героем этого дела оказывается есаул Маркозов. Но последней отступила 3-я сотня Читинского полка и последним князь Долгоруков, под которым шимозой была разбита лошадь; обе другие сотни ушли раньше, причем 5-я сотня присоединилась ко мне в долине Сидахыа; от 3-й сотни прибилось лишь несколько казаков, так как путь на север был отрезан, и князь Долгоруков ушел кружным путем на Елюлинцзы; 2-я сотня направилась в отряд Грекова, где и могла получить полный отдых от боя во все последующее дни.

Расположив на последней позиции 10-ю роту, причем особенное содействие оказал Васильковский, я обошел цепь (всю роту) по гребню. В это время артиллерийский огонь достиг особенной силы; мне приходилось потом выдерживать его несколько суток подряд (в Мукденских боях), но такой сосредоточенной стрельбы, как в эти минуты, я не видел: снаряды рвались одновременно над нами со всех сторон; в ушах стоял звон от разрывов и звуков полета, дополняемых жужжанием и свистом пуль. Ободряя людей, я предупреждал, что, когда обойду 9-ю роту, то дам приказ отходить правым флангом. Между обеими ротами был трудно проходимый овраг; я спустился вниз, а затем начал подниматься к 9-й роте, но, обернувшись, увидел, что уже часть стрелков 10-й роты спускается с кручи в долину Сидахыа; добежать до роты было невозможно; я начал кричать, чтобы люди не уходили, но либо они не слыхали моего голоса,