Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

либо раз начатое движение назад уже не было возможности остановить, и постепенно вся рота спустилась в долину. 9-я рота стояла крепко на своей позиции; я бросился по круче вниз, чтобы остановить и собрать 10-ю роту, на что потребовалось несколько минут времени; наконец, я достиг долины, но так как большинство стрелков уже были здесь, то махнул рукой капитану Кантарову, чтобы он также отступал. Рота скатилась вниз по почти отвесным скалам. Мне подвели лошадь, ибо молодцы вестовые, обойдя долиною, следили за мною. В данную минуту мы были в безопасности – в мертвом пространстве крутого берега долины, но с каждой минутой можно было ожидать, что японцы увенчают гребни, и тогда, конечно, им легко было бы перестрелять нас; следовало возможно скорее отодвинуться к противоположному берегу; поэтому, не задерживаясь, на ходу собирая людей, отряд двинулся на левый берег реки, мимо деревни Кофынцы; обширные поля гаоляна были нам отличной защитой, маскировавшей движения. Японцы дали нам несколько необходимых минут, и пули их засвистали над головами тогда, когда мы собрались к небольшому перевалу южнее Кофынцы; я остановил Кантарова, шедшего сзади своей роты, и уже приказывал ему занять ротой позицию, когда совсем близко раздался треск наших скорострелок; это наша артиллерия у деревни Кофынцы открыла огонь по зарвавшейся вперед японской пехоте; батареи отчетливо, равномерно давали сперва выстрел за выстрелом, а затем быстро перешли на очереди. Мгновенно затих ружейный огонь противника, и мы могли продолжать движение. Этот орудийный огонь доставил мне огромное удовольствие не только потому, что благодаря ему отряд избавился от напрасных потерь, а потому что двухчасовой бой у Тунсинпу был, так сказать, санкционирован в отношении своей результативности: мы навели пехоту противника под наш артиллерийский огонь, на который ему отвечать было нечем, ибо его батареи оставались далеко сзади, празднуя, вероятно, свою победу над двумя ротами и двумя сотнями, но эта победа и была поражением японцев в день 12 августа; мы вправе считать себя настоящими победителями.

Отряд не мог двигаться быстро, потому что мы несли несколько раненых, и, между прочим, как мне сказали, смертельно раненного в живот 3-й Читинской сотни сотника Зеленкова: он сильно стонал и мучился; но доктор сообщил мне, что рана совсем не так опасна. Через две недели Зеленков поправился в Харбине, получил за рану орден на шею и был эвакуирован в Россию; думаю, что бой у Тунсинпу не сопряжен для него с дурными воспоминаниями.

По дороге явился хорунжий Секретев, без шапки, раненный в руку, на коне с прострелянной шеей; и всадник и лошадь были залиты кровью; несмотря на это, он имел самый веселый и бодрый вид; поэтому я только спросил его: «Выскочил благополучно, можете скакать дальше»? Он ответил: «Конечно, могу». Тогда я сказал: «Поезжайте как можно скорее в Чинертунь и доложите генералу Иванову, что отряд благополучно выдержал упорный бой с противником и теперь отходит, во исполнение диспозиции, на Чинертунь, к левому флангу позиции; кстати, расскажите о самом бое». Секретев в точности исполнил мое приказание.

Позднее я узнал, что Маркозов посылал его ко мне опять за разрешением отступать, что он нарвался у Тунсинпу на японцев, был обстрелян с близкого расстояния и счастливо ускакал, отделавшись для себя и коня легкими ранами. Для чего, зачем так усиленно желал напоминать мне об отступлении Маркозов, почему не обращался он к своему непосредственному начальнику? Это рисует с известной стороны его психологическое состояние и вместе с тем характеризует служебную дисциплину.

Не доходя деревни Кофынцы, я остановил отряд на довольно продолжительное время, чтобы проверить людей, их потери, и воспользовался случаем выяснить причину начала отступления правого фланга 10-й роты, которое все-таки было исполнено помимо моего приказания. Так как Томашевский не мог дать мне удовлетворительного объяснения, то я собрал роту и сделал ей строгий выговор, предупреждая, что в будущем не оставлю безнаказанным ни одного человека, повернувшего спину противнику без приказания начальства. Я знаю, что Томашевский был очень обижен, знаю также, что во все дни боев его рота действовала безупречно доблестно; думая, что и в данном случае произошло лишь недоразумение[34] и ничего похожего на бегство не было; люди отошли в полном порядке и не производили совсем впечатления какого-нибудь расстройства; я был убежден, что по первому слову они готовы сейчас же идти в самый сильный огонь; но факт отхода без приказания был налицо, и, принимая во внимание все, что я говорил выше о деморализации нашей армии, я не пощадил героев, доблесть которых уже видел и должен был еще увидеть столько раз. Впечатление моих слов было сильное, ибо через 3 месяца, во время зимней стоянки на передовых постах, один из охотников 9-го полка чинил каны (китайская печь) в занимаемой мною фанзе; когда я спросил его, какой он роты, он воскликнул: «Вашей, ваше высокоблагородие, 9-й; помните, вы остались нами довольны, когда 10-я рота ушла; и задали же вы им тогда под сосенками». Действительно, мы делали привал в сосновой или вообще какой-то роще.

Дальнейшее движение отряда от Кофынцы к Чинертунь шло безостановочно; мы проходили в тылу главной позиции, видели парки, лазареты; все войска встречали нас с особенным интересом; в нескольких местах нам кричали ура. При переправе вброд через речку я увидел несколько двуколок с патронами 9-го полка и воспользовался случаем пополнить запас своих стрелков; о, как пригодились эти патроны на следующий день.

Не могу сказать наверное, когда именно, т.е. под Тунсинпу или уже на походе, я получил из штаба извещение, что на подкрепление отряду высланы 2 роты 9-го стрелкового полка под начальством подполковника того же полка князя Амилахори; во все время следования к Чинертунь я поджидал с минуты на минуту их прихода; во время пополнения патронов офицер 9-го полка сообщил, что роты выступили в 7 часов утра и следуют к отряду, но я тщетно ждал их все 12, 13 и даже 14 августа. Почему не присоединился ко мне князь Амилахори, составляет для меня вопрос, до сих пор не разрешенный. При встрече летом 1905 г. в Харбине, когда он возвращался из России, куда был эвакуирован перед Мукденским боем по болезни, он сказал мне, что не присоединился потому, что получил на то приказание; 13 августа он сражался рядом с вверенными мне войсками, а затем в 1904 и 1905 гг. долго оспаривал свое право на получение ордена Св. Георгия 4-й ст. у получившего таковой командира Зарайского полка полковника Мартынова.

Прибыв в Чинертунь, явился генералу Иванову и тут только узнал, что вверенный мне отряд,