Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

Относительно ведения боя на правом участке я условился с князем Долгоруковым, что он не должен отходить ранее левого участка; в отношении выбора момента отступления я предоставил ему самостоятельность, так как мое приказание могло не дойти; вообще я всецело на него полагался, и князь Долгоруков доказал, что я имел основание это делать.

В отношении связи с соседними войсками не могу припомнить почему, но был убежден, что 10-й стрелковый полк имеет ночлег на позиции левее нас, т.е. что оборона передовых позиций Тасинтунь – Тунсинпу на 12 августа не отменена; впрочем, было ясно, что, раз нам не было приказано очищать свою позицию, то как же могла быть очищена местность непосредственно левее ее. Что касается генерала Грекова, то мы были с ним в связи посредством его летучей почты, действовавшей до рассвета 12 августа. Я получил от него уведомление, что он выслал мне на поддержку одну роту, но приказал ей расположиться где-то в 5 верстах от правого фланга моей позиции; на это ответил, что не считаю таким образом расположенную часть входящей в состав моего отряда, но, если его превосходительству угодно, то готов принять эту роту под свое начальство; видимо, генерал Греков был озабочен выполнением номера вышеназванной инструкции (поддержать), чтобы сказать потом, что он меня поддерживал, в то время как на самом деле и не думал этого делать.

Ночь прошла спокойно, но спать не пришлось; писал реляцию о бое, отдавал распоряжения по разведке и охранению и, наконец, ел; увидя у вестового вареную свинину, я вспомнил, что днем не пришлось хорошо поесть; начатый обед был прерван обозначившимся наступлением 10-го полка. Казак дал огромный кусок, а на вопрос, не обидел ли он самого себя, ответил: «У нас еды на несколько дней; китайцы наварили своих чушек столько, что мяса девать некуда». К сожалению, мы не расплатились с ними, так что угощение пришлось получить даром. Ночью поступили донесения, что японцы ставят батареи и маскируют их гаоляном.

Глава III. Бой у деревни Тунсинпу 12 августа

В 4 часу утра была легкая перестрелка у князя Долгорукова, остановившая попытку японцев продвинуться вперед с рассветом. Ровно в 5 часов утра я взобрался на свой наблюдательный пункт в затылок 10-й роте, на командующую сопку; в ту же минуту туда въехал верхом есаул Маркозов. Появление этой особы меня несказанно удивило, ибо я его не требовал, а в такую серьезную минуту, когда вот-вот ожидалось начало боя, оставить сотню по собственной инициативе довольно странно.

«Что нужно?» – «Я приехал, чтобы узнать, когда мы будем отступать». – «Вот что, но видите ли, есаул, сперва еще надо подраться, а потом уже думать об отступлении». – «Но ведь надо же и отступать, полковник?» – «Не беспокойтесь, вы подчинены князю Долгорукову, а он знает, когда нужно и можно отступать; к нему и обращайтесь. Не забудьте передать, что приказание об отступлении может не дойти, ибо дело будет серьезное, а вот вы совершенно напрасно вылезли верхом на эту самую командующую сопку; сюда пули залетали и вчера, а сегодня, вероятно, будет почище; поезжайте с Богом». Есаул повернул лошадь и молча удалился. Я, конечно, сдержал себя, да кроме того, не знаю почему, меня сопровождало в эти минуты особенное спокойствие, или, вернее, я заставлял себя быть таким; это было нужно, необходимо. А между тем поступок Маркозова был возмутителен: уехать с позиции без разрешения своего прямого начальника (князя Долгорукова) к старшему начальнику для того, чтобы напомнить ему об отступлении! Это говорит само за себя, и называть чувство, заставившее этого человека так поступить, не стоит. Я не считал нужным и вразумлять его, ибо знал, что ни он, ни один казак не уйдут. Конечно, если бы князь Долгоруков выбыл из строя… но об этом я не думал, ибо знал, что заместителя ему не было; судьба нам благоприятствовала и сохранила драгоценного офицера на все необходимое время критического положения, а через несколько минут оно действительно сделалось таким.

В 5¼ часа утра начался ружейный огонь противника, открытый сразу на протяжении более 3 верст, что ясно обозначило боевой порядок не менее бригады пехоты; на этот раз огонь был уверенный, массовый, стремившийся залить пулями всю котловину Тунсинпу. В 5½ часа грянул первый артиллерийский выстрел, и шрапнель, сделав перелет, за позицией казаков дала высокий разрыв. Это был первый виденный мною разрыв японского снаряда, и он врезался у меня в памяти. Затем последовало еще несколько перелетов в том же направлении, но, казалось мне, пристрелка была закончена, хотя и очень не скоро. Одновременно начали рваться шрапнели и шимозы над позицией стрелков, но, к счастью, давали все перелеты или разрывались в глубоких лощинах между сопками, занятыми моими молодцами. Сосредоточенный огонь многих батарей не прерывался ни на одну минуту и велся площадями; японцы искали наших резервов и потратили немало снарядов; но резервов у нас не было: стрелки и казаки были в одну линию, а за нами на 5 верст пустота; сильно досталось деревне Тунсинпу, жители которой, к сожалению, оставались спокойно в своих домах, вероятно, надеясь, что мы снова удержимся на позиции.

Как и накануне, я больше всего опасался за правый фланг, считая левый обеспеченным, но скоро получилось донесение, что японцы обходят нас слева; кроме того, Васильковский, рассматривая местность на левом фланге, утверждал, что видно наступление противника; я послал его на левый фланг, но еще до его возвращения, по направлению огня, теперь уже бравшего высоту, на которой мы стояли накрест, понял, что левее нас не было никого, что 10-й полк ушел на главную позицию или в резерв, не предупредив об этом.

Японцы распространялись весьма быстро в охват нашего левого фланга и в 6 часов развили силу огня до предела его напряжения. Ввиду сего я отвел сперва 9-ю роту, а затем и 10-ю на 2-ю позицию. Во время этого маневра я лег на гребне и смотрел через него; ружейные пули в буквальном смысле слова пахали гребень по обеим сторонам; так пролежал я 8 минут, отсчитывая время по хронографу; затем стал на гребне и в бинокль долго любовался фигурою князя Долгорукова, стоявшего в цепи своих спешенных казаков; сопка, которую они занимали, имела вид редута, неправильного четырехугольника; они могли занять только 1½ фаса, загибая несколько фланг назад; люди лежали, а командир