Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

указания; равным образом ни в чем и не ориентировали; я уехал совершенно не осведомленный о том, что предполагал корпус делать дальше, как действовать. Впрочем, ведь никто в нашей армии никогда не знал, что будет завтра, ибо мы делали лишь то, что хотел противник, отказывались от всякой инициативы, послушно подставляли свою шею под его удары и старались, получив по этой шее, поскорее уходить от него; инициатива и энергия просыпались только тогда, когда нужно было подумать об отступлении; сейчас же этот первостепенный вопрос еще не поднимался. С позиций раздавались редкие артиллерийские выстрелы, как мне казалось, только с нашей стороны; кажется, командир корпуса собирался куда-то ехать. Живым контрастом со всей штабной кликой был сидевший тут же сотник Васильковский; он весь горел интересом к прошедшему и предстоящему бою и шумел на весь стол. Но я не мог не сочувствовать этому храброму, энергичному юноше. Замечательно, что все ученые чины штаба были налицо: ни одного где-нибудь наблюдающего, исполняющего обязанности ока начальника; конечно, сидеть в Чинертуни было приятнее – меньше беспокойства и меньше риска, а также не было вопроса об ответственности за выяснение обстановки. Говорю о Генеральном штабе корпуса. Напротив меня сидел тактичнейший из офицеров, сам начальник штаба корпуса – бывшего Восточного отряда; я видел его при Засуличе и графе Келлере; теперь по наследству он перешел к генералу Иванову и продолжал держать себя также корректно, т.е. молчать, не вмешиваться в какие-либо соображения, одобрять всех и все, стараясь только и исключительно не быть ответственным. Я никак не ожидал, что в эти дни он зарабатывал себе Георгиевский крест, ибо получил его за бой на Ляньдясаньской позиции; этот знак блистал у него на груди, когда я встретил его в вагоне генерала Гродекова 3 февраля 1906 года; на свое поздравление получил ответ: «Я обязан этим генералу Иванову», а, спустя несколько минут, один капитан Генерального штаба сказал мне: «А вы видели на Орановском свой Георгий – это за ваши бои 11 и 12 августа». О, герой Тюренчена, виновник 5000 напрасных жертв под Бенсиху! таким ли можно присуждать высшую военную награду?

Отношения начальства и, конечно, штаба были ко мне не только ласковы, но даже предупредительны; готовы были исполнить все, что я просил; так, осталось в силе приказание усилить отряд двумя ротами князя Амилахори, что было тем нужнее, что ряды стрелков поредели, а казаков оставалось не более одной сотни. Я попросил разрешение принять в отряд офицера 2-го Читинского полка, сотника Белогорского, для командования остатками 3-й сотни. К сожалению, я не мог знать, что этим разрешением подписывался смертный приговор красивому, симпатичному юноше, которого мне суждено было видеть в первый и в последний раз. Дело в том, что, не доходя до Чинертунь, я встретил его едущим в свой полк, о месте нахождения которого он и спрашивал. Я сказал ему, что генерал Греков, конечно, уже давно покинул столь опасное место, как Лаодитан, и что у деревни Тунсинпу проехать теперь нельзя, так как она занята противником; надо направиться кругом, много западнее; если же сотник желает, то я буду очень рад подчинить ему присоединившуюся к отряду часть 3-й сотни. Офицер с большою охотою согласился. Итак, я пригласил его в отряд и санкционировал это разрешением корпусного командира, велевшего отдать соответствующее приказание. Направив Белогорского к казакам Черноярова, я больше его не видел, а на следующий день получил донесение, что он убит наповал. После этого случая никогда никого не приглашал к себе в отряд, а тому, кто просился, говорил: «Устраивайтесь помимо меня, через начальство, заявляя, что я согласен».

Из Чинертунь отряд перешел через Кофынцы и Чандяопу в Павшугоу; таким образом, вместо того, чтобы после двухдневного боя у Тунсинпу отойти всего на 5—6 верст и стать на позиции севернее Тасигоу, для продолжения правого фланга корпуса, нам пришлось, во исполнение диспозиции, сделать марш в 25 с лишком верст и стать в 2 верстах за своей позицией. Впрочем, при нашем выступлении из Чинертунь там все еще не сознавали, что противник уже действовал решительно.

В Чандяопу отряд делал небольшой привал; там стоял в полном составе отряд генерала Грекова и, конечно, бездействовал в полной мере. Офицеры Уссурийского казачьего полка сделали мне нечто вроде оваций, в чем принимал участие и их командир полковник Абадзиев, хотя держал себя как-то странно.

Мы пришли в темноте в деревню Павшугоу и кое-как разместились; люди были столь утомлены, что даже никто не варил чаю. Перед рассветом пришло новое приказание командира корпуса: немедленно выдвинуться вперед и занять позицию на высотах севернее деревни Тасигоу, для продолжения и обеспечения правого фланга Ляньдясаньской позиции; об этом додумались только поздно вечером 12-го, а японцы не дремали; поэтому отряд едва успел, прибыв вовремя на место, своим упорством искупить сделанные промахи.

Описав таким образом во всех подробностях исполнение отрядом выпавшей на его долю огромной задачи – начала завязки генерального сражения при Ляояне, я возвращусь теперь к затронутому выше вопросу (с. 295), по выяснению с научной точки зрения возможности или, вернее, правильности, завязывать серьезные бои ничтожными по своим силам отрядами. Мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что от такого способа действий не только не следует отказаться, но даже можно рекомендовать его. Без передовых частей, выставляемых перед фронтом корпусов, нельзя обойтись, причем эти части должны состоять не из одной кавалерии, а непременно из пехоты и даже с артиллерией; они обязаны быть в некоторой степени устойчивы, т.е. не уходить без боя (как это сделал генерал Греков), а, наоборот, останавливать наступление противника и заставлять его развертываться (как это сделал в 7 часов утра 11 и в 5 часов утра 12 августа отряд у Тунсинпу); они могут и должны ввязываться в упорный бой, нести серьезные потери; им можно иногда предоставлять борьбу с много превосходными силами противника и даже продолжительное время. Конечно, нельзя требовать от каких-нибудь 2 рот и 2 сотен, чтобы они заставили противника развернуть дивизию с артиллерией; однако мы видим, что в данном случае именно столь ничтожный отряд выполнил такую задачу, благодаря тому, что ввел в заблуждение авангарды японцев. Ведь, в самом деле, что стоило противнику продолжать решительное наступление, хотя бы и без артиллерии, только двумя батальонами, 11 августа в 9—10 часов утра? Подкреплений отряду выслано не было, и, конечно, он либо был бы вынужден к отступлению, либо был бы окружен; однако ничего подобного не случилось; упорство отряда сломило стремление противника и заставило его, выставив