Приятного аппетита - Владимир Ефимович Комов

Приезжал — жена родная в первые дни не узнавала. И даже высказывала подозрение: «Может, завел кого в областном центре? Может, любовь развратная тебя одолела, да еще оплаченная командировочными?»

С трудом разъяснил и убедил. Страшно даже вспомнить, сколько нервов тогда истребил.

И все ради чего и кого? Добивался всего-навсего корректировки плана. Для того чтобы понятнее было, разъясняю: конец года, надо докладывать о полном выполнении, а у нас не хватает, к примеру, каких-нибудь два-три процента. И что из-за этого пустяка подводить коллектив? Рапорт управления, областную сводку омрачать? Конечно, наша фабрика — не гигант (четыре дюжины кадров в штате), но все же числимся единицей, а без нее, само собой, ста не бывает.

Отмечу: начальник управления чутко откликался на просьбы и корректировал программу. В результате и у нас накануне Нового года, и у руководителя местной промышленности соответственное настроение формировалось. Что же тут плохого? Неправильного? Вредного?

И самое обидное, что наверх поступила жалоба от группы работников фабрики. Ради них же старался, а они…

Приезжая комиссия не вникла. По ее выводам сняли начальника управления, а также меня. Не по собственному желанию…

Вот тебе и благодарность! И еще вдогонку кличку прилепили — «корректировщик». Как же я устроюсь на ответственную работу с такой выпиской из приказа и очень оскорбительным ярлыком? Да что я — какая-нибудь некондиционная продукция или несортовой товар? Обидно, и даже очень!

Что с Ребрихиным?

Недоумение было массовым. Все работники управления, не сговариваясь, мысленно и вслух, задавали вопросы: «Что с Ребрихиным? Почему совещание идет в таком высоком темпе, словно председательствующий рвется к финишу на короткой дистанции?..» «Короткое сообщение» делал не два часа, как обычно, а в десять минут уложился. Ораторов не перебивал. Заключение «уложил» в три абзаца, хотя прежде едва укладывался в академический час. Что произошло? Что случилось? Какая созрела ситуация?

И вовсе удивило, что на этом совещании начальник никого не перебивал, не распекал, не ошарашивал эмоционально-накаленными формулировками: «Вас не устраивает наш коллектив? Наверное, вы подыскали более подходящую работу? Учтите, по трудовому законодательству освобождают не только по собственному желанию».

Никого в этот раз Ребрихин, после комплексного разноса, не оставил, как было надежно заведено, для индивидуального внушения. (Иногда в узком кругу он говаривал: «Надо сполна использовать административный запал, а то остынешь — и совсем не тот эффект получится».)

И еще. В целях, видно, экономии времени начальник в тот день не вызывал секретаршу и не требовал немедля связать его с районами, дабы всем «вправить мозги» периферийным подчиненным.

Вот сколько вопросов навалилось в весенний тихий день.

Короче: совещание закончилось не после двадцати часов, а ровно в шестнадцать пятнадцать.

И, если спрессовать все коллективные догадки в одну фразу, ее можно было телеграфно изложить так: «Устал Ребрихин от речей и эмоционального напряжения. Сам решил перестроить стиль совещаний. Захворал и спешит к врачу. Вышестоящий начальник прибыл — надо встретить в аэропорту. Отмечает какой-то юбилей — ждут гости…»

Начальник давно уехал, а группа сотрудников все еще обменивалась догадками.

Назавтра молодой плановик в обеденный перерыв ликующе поведал:

— Все ясно. Видел Ребрихина на стадионе. Он с опозданием узнал, что очередной футбольный матч перенесли. Совещание не успел передвинуть. Вот и гнал — «тихо и на высших оборотах». Но учтите, секретарше сказал: «Завтра внеочередное совещание. Всех вызвать…» Наверстает Ребрихин!..

Стопка с экслибрисом

— Наконец-то! — торжествовал Савелий Пупликов, показывая жене копию отзыва на рукопись. — Сколько лет страстно пробивался в поэты — и вот… Думаешь легко было уговорить литконсультанта-рецензента благословить мой сборник? Три месяца обхаживал, как строптивую невесту. Ну, а теперь все пойдет как по маслу — издатели включат сборник в план, заключат договор, выдадут аванс. Затем — сигнальный экземпляр, и тут же организуем отклики в прессе. А потом — по зеленой улице в Союз писателей. И тогда немедля бросаю свою снабконтору…

Жена страстно обняла Савелия и тихо сказала:

— Хорошо бы заранее к этому подготовиться. Наметить, к примеру, новых знакомых…

— Купить замшевый и кожаный пиджаки…

— Заказать визитные карточки…

— Оборудовать бар в квартире…

— А где?

— Платяной шкаф приспособим.

— Ладно. Все это потом в комфорте обмозгуем. А сейчас самое неотложное дело — обзавестись экслибрисом.

— Чем-чем?

— Книжным знаком. Это, как выражаются, о-хран-на-я грамота печатных изданий. Звучит?.. Сборники буду дарить с надписью-автографом и с экслибрисом.

— А зачем?

— Темнота! — и Савелий обнял мощные женины плечи. — Для солидности и вескости! У многих поэтов и прозаиков они имелись и имеются. Кроме того, такие знаки будут оберегать меня, автора, — Пупликов привстал и отбросил назад длинные, давно не мытые патлы, — от расхитителей и других плагиаторов.

— А кто они такие? Объясни.

— Воришки! Иному подаришь сборник, а он с ходу украдет строчку, замечательный образ, а то и целый стих. И, нахал, за свое выдаст! А экслибрис, так сказать, вроде дополнительного замка. Будет сторожить мои самобытные творческие находки и достижения.

— Что ж, Савелий, молодец! Запасайся, упреждай охотников до чужого таланта.

…С немалым трудом будущий автор сборника уговорил (с помощью бутылки коньяка) знакомого художника из кинотеатра, бесперебойно создающего рекламные щиты, создать экслибрис.

На нем были изображены — по эскизу заказчика — лира, пачка гусиных перьев, стопка книг на фоне пригорка, увенчанного лютиками.

Несколько дней обхаживал заведующую отделом заказов типографии. Цветы, шоколад, духи дарил — все же уговорил. Приняла заказ. Тираж — пять тысяч на самой лучшей бумаге. Да еще в очень сжатые сроки.

…В пятницу Савелий приволок в портфеле все книжные знаки и победно бросил на стол. Супруга любовно стала их разглядывать, будто каждый экслибрис напоминал сторублевую купюру или подписанный договор с издательством. (О смысле и силе договора жена узнала от знакомой — бывшей подруги жизни какого-то члена Союза писателей.)

— До чего же ты, Савушка, талантливый, умный и дальнозоркий!

— Ничего, мы еще и визитные карточки организуем, — подмигнул Пупликов и развалился в вертящемся кресле. — И на двери медную дощечку: «Поэт, член Союза…»

Но тут раздался телефонный звонок, Савелий лениво взял трубку.

— Алле… Да… Что-что? Вкусовщина! Семейственность! Зажим!.. Буду жаловаться! — и бросил трубку.

— Кто звонил? Что, дорогой, случилось? — тихо спросила жена и прижалась к мужу.

— Из издательства. Сказали, что рукопись не годится.

— Может, кое-какие поправки внесешь, и все встанет на нужное место.

— Лучше ты сядь на место! — досрочный поэт вскочил, подошел к серванту и вынул бутылку «Столичной». — Поправки!.. Забраковали на все сто процентов! Отзыв литрецензента признан необъективным, грубо-ошибочным.

— А может, хоть часть стихов можно напечатать?

— Ни одного не отобрали… — Савелий растерянно развел руками. — Что же теперь делать с этими, экс-либ-ри-сами?