Плетущий небылицы - Виктор Ч. Стасевич

После урока рисования, все первачи собрались в пришколярном палисаднике, бурно обсуждали происшедшее. Мало того, они устроили настоящее театральное представление. Крыню изображал дохлик Зеня, Клию – долговяз Зумятица, а учительницу Кудрю − конопушка-ведьмушка плюгавая Сушка. Класс хохотал до икоты, а новоявленные актёры несколько раз повторяли отдельные сцены с урока. Клия и Крыня сидели рядом на скамейке и со всеми также хохотали. А когда Клия ненароком взяла за руку малыша, то он обомлел и уже смеялся как-то натянуто, хотя был счастлив до звёздных беспределов.

Как хорошо прошло время после уроков, и солнце радовалось, пытаясь напитать окружающий мир теплом уходящего лета, пряной осени перед холодной слякотной порой. Крындля пришёл домой столь радостный, что не разглядел хмурого настроения деда и показной торопливой хозяйственности бабушки – верные признаки ссоры между ними. И когда малыш зашёл в дом, он радостно прокричал петухом, потом громогласно заявил, что его картину берут на общешколярную выставку.

− Это, конечно, хорошо, − буркнул дед, − но в целом как у тебя дела?

− Неплохо, − беззаботно крутанул головой малыш.

− Что значит неплохо? – бодрым скакуном раздухарился дед. − Ты лучше достань свой дневник, покажи родителю.

− Тоже мне, родитель, − усмехнулась бабушка.

− Не перечь! − строго выкрикнул дед, а потом с визгом добавил: − Я тут глава всего нашего семейства.

− Не заводись, дед, − спокойно сказал Крыня и протянул ему дневник, − вот тебе полный отчёт о моей учёбе. Ты смотри, а я пойду в сад, нарву к обеду яблок и груш.

Крындля невозмутимо сунул взлохмаченному деду толстый дневник и побежал за дом, где располагался их старый сад. Как любил Крыня свой сад! Ему казалось, что тут каждое дерево хранит свою тайну, что под каждым кустом обязательно обитает кто-то, ещё не известный миру. А кошки брыси, свившие свои гнёзда в дальнем углу, всегда вносили дикое разнообразие, мяукая и шипя на невидимых привидений, поселившихся у комля засохшей старой груши. Крыня не спеша шёл по тропинке, вдыхая медовые запахи фруктов, шурша опавшими листьями, распугивая толстых ёжиков.

В этот раз малыш недолго ходил по саду, где на него вновь нахлынуло то чувство счастья, когда его руку взяла Клия. Он зашёл в дом с полной корзиной фруктов, присыпанных опавшей листвой – так мама любила носить яблоки, – с блаженной улыбкой, навеянной воспоминаниями, и не сразу понял, что в доме произошло что-то, более значимое, чем ссора.

За столом чинно сидел дед, постукивая заскорузлым пальцем по лежащему дневнику. Рядом примостилась на стуле бабушка, всхлипывая и утирая подолом нос. Малыш поставил корзину на пол, посмотрел на них и спросил:

− У вас катастрофа? Звёздное небо списали из числа значимых величин?

− Ты неправильно сказал, внук, надо было сказать: «У нас катастрофа», − строго поправил его дед. И это сухое «внук» очень насторожило Крыню, а когда бабка запричитала, то он совсем растерялся и начал тревожиться.

− Что тут произошло?

− Не тут, а там, − не сводя с него глаз, проговорил дед, показывая кривым пальцем в сторону стенки.

− Где там? − не понял Крыня, пытаясь разглядеть, что скрывается за белёной стеной.

− В школярии.

− Что там могло произойти? Сгорел директор? Повесили учительницу словесности?

− Хуже, − ударил дед ладонью по дневнику, − ты лучше ответь свому родителю.

− Родителям, − всхлипнула бабушка.

− Да, родителям, − быстро согласился с ней дед. − Ты зачем сделал такое, что выговорить я не могу в присутствии женщины.

После этих слов бабушка горько заплакала, а дед натужился до легкого посинения и выпучивания.

− А что я такого сделал? − не на шутку испугался малыш.

− Вот и я говорю, уже не «что», а «зачем»? − Дед навалился на столешницу и громким шёпотом добавил: − Если честно, то я сам недолюбливаю это сорное женское племя, это злосчастное корневище всех наших бед, но зачем его вырывать с корнем, зачем губить смолоду? Можно было убеждением, даже радикальным. − Дед сжал кулак и кивнул на внука.

− Каким убеждением? − Всё ещё не понимая, о чём толкует дед, малыш сел за стол.

− Любым, но только не радикальным.

− А из какого рода будет эта девочка? − прерывая рыдания, спросила бабушка.

− Какая девочка? − вопросом на вопрос ответил Крыня.

− Не юли перед родителями, можно сказать, перед заслуженными пращурами с огромным стажем, − зло прищурился дед.

− Не пойму, о чём вы…

− Да о твоей соседке по парте! − Бабушка вновь разрыдалась.

− Что с ней? − Сердце у малыша на мгновение замерло, обмякло и неожиданно пустилось вскачь, нагоняя краску на его лицо.

− Во, покраснел, значит, знаешь, где крысы зарыты, а скрываешь. − Дед тяжело вздохнул. − Ну что, собирайся, бабка, пошли к их родичам. С какого она рода, я что-то не расслышал?

− Панцирей. А зачем к ним идти?

− Как зачем?! − закричал дед. − Как зачем?! Загубил невинную душу и ещё спрашивает! А ты, бабка, перестань реветь белугой, а то от тебя рыбой за версту несёт.

− Ничего не могу понять, объясните. − Малыш немного пришёл в себя и попытался осмыслить происходящее.

− Это ты нам объясни, − кинул в него дневником дед, − за что убил малую девчонку?

− Никого я не убивал. − Крыня взял дневник, открыл его на странице, где было записано замечание учительницы рисования. − Что ту такого?

− Нет, ты посмотри на него, мать! − обратился дед к бабушке. − Ничего необычного, будто он каждый день убивает по невинной душе. Что, уже привык?

− С чего вы взяли, что я кого-то убил?

− В этой книжонке написано рукой твоей учительницы. Даже странно, что она полицаям не сообщила.

− Где написано?

− Да вот же, человеческим языком написано: «Замочил соседку по парте». Что тебе неясно?!

− Мне-то ясно, а вот вам… я её водой облил, то есть замочил, сделал мокрой, или сырой, если будет угодно.

− И всё? − утирая слёзы, икнула бабушка.

− И всё! Она жива, радостна, да ещё зафинтила мне кисточкой под глаз. Вон подтёк остался, полностью не смывается.

− Под глаз – это правильно. Куда ж тебе зафинтить-то после таких проделок… − медленно проговорил дед, потом встрепенулся, глянул на него молодым козликом и… захохотал. − Во, бабка, какие мы непутёвые с тобой!!! Ой, не могу, помру со смеху, рассказать, никто не поверит.

− Точно не поверят, − смеясь и сморкаясь, сказала бабушка.

− Ты вот что, старуха, − это уже весёлое обращение к бабушке, можно сказать, почти ласковое, говорило об одном: помирились, − тащи-ка чего-нибудь вкусненького, а мне наливочки, такую галиматью надо сбрызнуть.

А