Свобода повиновения. Менеджмент от нацизма до наших дней - Иоганн Шапуто

В этих страницах просматриваются почти открыто высказываемые Хёном обвинения в адрес нацистского военного искусства – того, что в 1945 году привело к поражению еще более серьезному, чем в 1806-м. Третий рейх в конечном итоге оказался слишком механистичным, слишком приверженным абстракциям, слишком авторитарным в противоположность тем принципам, которые просвещенные юристы, мыслители и менеджеры, такие как Хён и его коллеги, формулировали в своих статьях: дивизии перемещали как пешки, воздвигая иллюзорные линии, играя жизнями множества людей в ходе военно-тактических учений на картах. В разных ситуациях применялись одни и те же методы, Blitzkrieg был скован «приказами об остановке», которые препятствовали продвижению и затягивали начало многих сражений. Кроме того, Volksgenossen тоже не проявляли достаточной вовлеченности или мотивации как на производстве, так и при исполнении воинского долга. Младшие командиры вермахта показали себя столь же негибкими, авторитарными и глупыми, как их предшественники в 1806 году, которые считали солдат простыми винтиками в механизме.

Опровергая эту механистичную концепцию военного дела, согласно которой обязательным условием победы является безупречная согласованность между стратегическим планом, отдельным приказом и его исполнением, французы в эпоху революции изобрели новое искусство войны, основанное на личной мотивации и вовлеченности каждого, а также на удивительной гибкости исполнения как условии тактической ловкости и успеха.

«С 1792 года, – замечает Хён, – французы сражаются не за кабинет, министра или короля, а вполне конкретно за самих себя, за ту форму, которую они желают придать своей жизни… В народном ополчении, – вздыхает он, – мобилизуется весь народ (das Volk)», и каждый представитель этого народа сражается «за очень конкретные политические идеалы»[100]. Именно в борьбе и благодаря ей «подданный становится гражданином»[101]. Французы были движимы «энтузиазмом»[102], тем «энтузиазмом, который являл собой фанатичную волю совершить революцию»[103]. Выражение fanatischer Wille очень часто встречается у нацистов. И так как мы неоднократно сталкиваемся с ним и у Хёна, можно заключить, что глубокие геологические пласты риторики благополучно пережили потрясение 1945 года. Доказательством, помимо многих других примеров, может послужить эта фраза: энтузиазм французов «в военном плане проявлялся в готовности к самопожертвованию, к тому, чтобы идти до конца и задействовать все доступные средства»[104]. Фраза кажется взятой прямо из листовки о «войне до победы», которых нацисты столько печатали в 1945-м. Эти идеалы и добродетели, возвеличиваемые Третьим рейхом, немецкие вооруженные силы не сумели воплотить в полной мере, потому что не сумели достаточно далеко продвинуться в деле «германской свободы», освобождения личности и ее потенциала агрессии и способности к действию. Вместо того чтобы высвобождать энергии, их сдерживали и подавляли: «Солдат оставался не более чем номером. Его дрессировали для чисто механического участия в боевых действиях одним лишь принуждением. Говорили, что чувство духовной сопричастности формирует палка ефрейтора» (имея в виду телесные наказания). Французы же делали ставку на «освобождение личности от любых ограничений абсолютизма»[105].

Войны эпохи революции и империи, шедшие с 1792 по 1815 год, противопоставляли «силу народа регулярным армиям»[106], закосневшим в своих утративших актуальность убеждениях. С тактической точки зрения, продолжает Хён, это противостояние столкнуло между собой регулярные линии, унаследованные от Семилетней войны, имевшей место тридцатью или сорока годами раньше, и тиральеров[107] – мобильных, быстрых, всепроникающих, сеющих смятение в рядах прусской армии, зажатой в корсет дисциплины, насажденной путем самой глупой муштры.

Однако речь не о том, чтобы объявить тиральеров альфой и омегой военного искусства, а о том, чтобы уловить дух этого подхода, что и сделал Наполеон с максимальной чуткостью и эффективностью.

Тиральер – мобильный, подвижный и свободный легкий пехотинец – с тактической точки зрения способен адаптироваться даже на самой сложной местности, тогда как линия подходит для сражения на открытом пространстве. Но не следует впадать в противоположную крайность. Нужно преодолеть оппозицию между рассыпным строем и линией, объединив их: «Гибкость методов ведения боя, характеризующая применение рассыпного строя, должна охватывать армию в целом»[108]. На практике это означает, что «глубокий смысл» «системы рассыпного строя» следует поднять из области тактики в область стратегии: «Оппозиция между линией и рассыпным строем исчезает… и рождается новый вид боевого построения, когда сам дух ведения боевых действий проникнут принципами применения рассыпного строя»[109]. Речь не о том, чтобы принять как догму отказ от линий, а о том, чтобы сделать пехоту столь же мобильной, гибкой и пластичной, как эти новые бойцы революционной армии: линии могут строиться в боевой порядок, когда это нужно, а могут рассыпаться, если необходимо. Наполеон хорошо прочувствовал эту «гибкость» и сделал ее рычагом своего успеха. По его примеру «сражения нужно вести, следуя глубоким принципам применения рассыпного строя»[110], чтобы «смягчить негибкую систему, которая превалировала до этого момента»[111].

Эта негибкость била (в том числе и в буквальном смысле слова) в первую очередь по солдату, судьбой которого Хён, как кажется, очень озабочен – так часто он подчеркивает в своих текстах, что эпоха солдата-машины ушла в прошлое. «Солдата больше нельзя расценивать просто как марширующую и стреляющую машину… Телесные наказания, которые до этого расценивались как необходимый элемент “дрессуры”, становятся бесполезны»[112], как это доказывают спонтанный энтузиазм, мотивация и вовлеченность волонтеров французской революционной армии. Но Рейнхард Хён не задерживается надолго на теме революционной независимости солдата-гражданина. Он констатирует, что тот сражается за самого себя, за свои идеи и свою свободу, но не переносит эту модель на прусского солдата, так как Шарнхорст тоже этого не делает.

Что интересует Шарнхорста и что интересует Хёна в деятельности великого прусского реформатора – это не столько рядовые, основные участники сражений, сколько офицеры и унтер-офицеры (иначе говоря, кадры): «Для Шарнхорста венец его прогрессивного дела – это систематическое переобучение офицерского состава»[113], который должен научиться «думать»[114], denken. Это слово, возможно, здесь стоило бы перевести, скорее, как «размышлять»: требуется не столько думать о целях, сколько размышлять о средствах для выполнения задач, поставленных высшим командованием. Таким образом, «думать», в представлении Шарнхорста и Хёна, означает не участие в мыслительном процессе самого высокого уровня, а навык делать это на уровне более низком. Речь не идет о том, чтобы размышлять о целях и критиковать их. Нужно быть способным достичь их, оптимальным образом адаптируясь на поле боя: «Офицер, который думает, критически оценивает все военные догмы, как и все новые военные идеологические концепции.