Свобода повиновения. Менеджмент от нацизма до наших дней - Иоганн Шапуто

Он определяет их полезность для применения на практике»[115] и должен «пользоваться своей способностью судить об обстановке на месте»[116]. Таким образом, denken в этом контексте означает не столько «думать» (осмысливая цели), сколько «просчитывать» (выбирая средства).

В противовес «традиционному сопротивлению офицеров любому обучению», вопреки их любви к «рутине, наследовавшейся из поколения в поколение путем муштры»[117], принимается решение создать «военную академию»[118], как в 1956 году Хён создал «академию» для обучения управленцев практике войны экономической.

Обучение должно иметь сугубо практическую, а не теоретическую направленность. Как сами Шарнхорст и Наполеон, молодые офицеры должны воспитываться на военной истории и на изучении примеров из жизни33, без каких бы то ни было абстракций, «войне не свойственных»[119]. Военные кадры не должны походить на ученых обезьян, их также не надо пичкать университетскими знаниями. В их распоряжении должна быть только информация, строго необходимая, чтобы руководить маневрами и побеждать, – минимальный багаж, не отягощающий обоз схоластикой, представляющей собой искусство ради искусства. Математику, столь превозносимую в прошлом, отнесли к неизбежным потерям и свели к изучению геометрии, необходимой для изучения карт и планирования маневров[120].

Ценой этих усилий и этой реформы военного мышления будет получено «новое поколение, без предрассудков, ориентированное на практику, нацеленное на самостоятельное размышление» благодаря владению «элементарными тактическими знаниями»[121].

«Шарнхорст, – радуется Хён, – увидел воплощение своих проектов на практике с открытием Академии молодых офицеров, директором которой он стал»[122]. И сам он тогда, в начале 1950-х годов, тоже уже думал о том, чтобы руководить академией кадров для бизнеса. Огражденные от «теорий, чуждых жизни», и сосредоточенные на практической реальности, воспитанные в духе «прикладных тактики и стратегии»[123], в будущем они смогут демонстрировать «практику пластичного ведения боя»[124], подобно Наполеону, который сумел создать мобильные, быстрые и гибкие дивизии, располагающие каждая собственным штабом и представляющие собой эквивалент тиральеров[125].

Идеал новой «пластичной стратегии»[126] – гибкой и адаптивной – в меньшей степени воплощают в себе солдаты, чем офицеры и унтер-офицеры, воспитанные в духе гибкости на практике, всякий раз адаптированной к определенным обстоятельствам. Наиболее ценное – это «наметанный глаз, умение выхватить главное» в «каждом конкретном случае»[127], в каждой ситуации: «Таким образом, офицер или унтер-офицер освобождается от цепей, налагавшихся на него однозначными приказами. Отныне ему предоставляется значительное пространство для проявления собственной способности к принятию решений. Он должен самостоятельно найти средства и пути, ведущие к определенной цели через выполнение вверенной ему задачи»[128]. Здесь все сказано самым недвусмысленным и ясным образом: боевой офицер, отдавая приказы, совершенно не участвует в определении цели: она ставится перед ним, ограниченная рамками «задачи», которую нужно выполнить. Не ему надлежит решать, надо ли взять такую-то высоту, достичь такого-то пункта или стоит отказаться от этой цели, как от откровенно абсурдной. Единственный доступный ему вид свободы – это самостоятельно, независимо ни от кого найти способ «взять» или «достичь». Он свободен в том, чтобы подчиняться.

Такое сочетание авторитарного командования, чьи исключительные полномочия неоспоримы и не оспариваются, и свободы принятия решений на местах, предоставляемой офицерам, Шарнхорст и его коллеги-реформаторы окрестили «тактикой поручения миссий» – по-немецки Auftragstaktik. Офицеру или унтер-офицеру доверяют миссию, а он волен выполнять ее, задействуя те или иные средства. Централизованность и однозначность в определении целей и стратегии высшим командованием – и гибкость в исполнении на местах. Этот метод принес свои плоды, если судить по череде впечатляющих побед прусской армии в противостоянии французам (1813–1815), немецким революционерам (1849), датчанам (1864), австрийцам (1866) и снова французам (1870–1871). Прусский унтер-офицер в этих кампаниях обрел репутацию человека-легенды – правда, неся на своих плечах весь груз ответственности за возможное поражение и перекладывая его на своих подчиненных, рядовых на линии огня. Окруженный ореолом славы как победитель, прусский унтер-офицер и офицер в военной практике и в коллективном воображении остался воплощением образа узколобого тирана, командира придирчивого и надменного, бездушного мучителя. Его пронзительная жестокость и солдафонская грубость стали общим местом народной культуры и проникли в литературу, а затем и в кино. Эта жестокость была его естественным уделом, неизбежной составляющей его образа орущего сержанта-инструктора. А может быть, она была проявлением сильнейшего страха – страха перед неудачей у человека, свободного подчиняться и обреченного побеждать? На боевых офицеров и унтер-офицеров обильным, секущим градом сыплются ответственность и презрение – с самого верха, с этого олимпа, где кадеты и выпускники школы офицеров совещаются и дискутируют в штабах, определяя – на этом уровне действительно совершенно свободно – конечные цели. При этом внизу, там, где люди в силу своего положения не обладают эполетами и хлебными должностями, не пользуются престижем и преимуществами, царит лишь изнуряющее сознание собственной ответственности. Эта система командования – «военного менеджмента», – которую теоретически обосновали Шарнхорст и другие реформаторы и которую так хвалит Хён, показала не только свою эффективность, но и свою извращенность. Эффективной она была по меньшей мере до Первой мировой войны. Извращенной она также была, вне всякого сомнения: над офицерами на местах довлела в высшей степени противоречивая установка – быть свободными, не будучи таковыми ни в коей мере. Следствием этого для офицера и унтер-офицера была полная, абсолютная ответственность в ситуациях, когда он ничего не решал.

Глава седьмая. Гарцбургская модель: свобода подчиняться, обязанность преуспевать

Рейнхард Хён, как мы уже заметили, оставаясь юристом, любил историю и уделяет большое внимание «реальному», «конкретному». В прусских реформаторах 1806–1813 годов, таких как Шарнхорст, Гнейзенау, Клаузевиц, его восхищала та способность к адаптации, та гибкость, которая позволила им ответить на запросы нового времени, этой новой эры, открытой Великой французской революцией. Пришествие эпохи масс и отдельной личности, появление на сцене «нации» в противовес традиционной монархии не ускользнули от этих проницательных умов.

В 1945 году поражение еще более унизительное и травмирующее, чем то, что имело место в 1806-м, диктовало необходимость новой реформы. Но тот, кто говорил «реформа», не имел в виду разрушения и забвения прошлого во всей его полноте – наоборот. Такие, как Шарнхорст и ему подобные, после 1806 года остались прусскими офицерами старого образца, исполненными чувства «долга» и верности своему королю. Так и Рейнхард Хён не отказывался от своего нацистского прошлого полностью. Отбросив яростный расизм 1930-х годов, антисемитизм и поиск жизненного пространства, он сохранил верность некоторым фундаментальным идеям, которые сумел сформулировать в своих публикациях – книгах и статьях, – вторя своим коллегам. В его представлении, Третий рейх