Колонна приговоренных - Александр Александрович Тамоников

— Хороший дрын, — поднял палку Савенков. — Надо бы еще добыть один такой, так и волокуши смастерить можно.

— Сейчас организую! — Теплицын развернулся и направился обратно в ту сторону, из которой только что пришел.

Через минуту он вернулся и принес еще одну палку — немного длиннее и чуть толще. Не говоря друг другу и Шубину ни слова, сибиряки принялись «колдовать», сооружая из палок, запасных снегоступов и ремней, что сняли с немецких автоматов и карабинов, волокуши. Минут через пятнадцать все было готово. Уложили на самодельные сани летчика, предварительно закутав его в шинель, снятую с одного из немецких солдат, и привязав его веревками к волокушам. Шубин помогал им как мог, но в основном всю работу сделали Савенков и Теплицын, а Глебу оставалось только удивляться их сноровке и быстроте, с которой они действовали.

Потопали обратно. Впереди шел Шубин, за ним Теплицын тянул на волокушах раненого немца, прикрывал отход Савенков. Трофейное оружие сложили поверх раненого, чтобы не тащить все на себе и в случае внезапной погони иметь свободные руки. Но погони, на их удачу, не случилось, и уже через два часа после того, как они вышли из лесочка, разведчики добрались до окраины Бильчи.

Глава третья

— Глеб, вставай! Товарищ капитан, да вставайте уже! — слышались Шубину сквозь сон чьи-то голоса, но глаза его не хотели открываться.

— М-м-м, — промычал Шубин, но тут же глаза его открылись, и он резко сел на лежаке. — Что?!

— Глеб, за тобой Женька пришел. Срочно к комбригу тебя требуют, — узнал он голос Зубова. — Астафьева и тебя. Ренат уже снаружи ждет.

— Идемте скорее, товарищ капитан… Велено вас доставить срочно.

Шубин, все еще толком не проснувшийся, повернул голову на голос Жени Баева, адъютанта Слюсаренко.

— Иду, иду! — Он встал и начал натягивать на себя полушубок, которым до этого был укрыт. Взял из рук Зубова протянутую ему ушанку.

— Идемте, по дороге проснетесь, — рассмеялся Баев и выскочил из землянки.

— Что случилось-то? — спросил Шубин у Астафьева, выходя следом за ним и ежась от холода.

— У Жени спроси. Я сам ничего не знаю, — ответил Ренат.

— Мне не велено болтать, — не дожидаясь вопросов, ответил Баев. — Мне и так в прошлый раз влетело, когда я вам про летчика рассказал. Товарищ комбриг мне так и сказал: «Женя, если ты не придержишь свой язык, то быстро окажешься в пехоте». А оно мне надо? Хотя не подумайте чего, — покосился он на Шубина, шагавшего рядом с ним. — Я, если Родине будет надо, и в пехоту пойду.

— А как ты в танковых частях очутился? — поинтересовался Астафьев.

— Я, считай, со школьной скамьи сразу в добровольцы пошел. Не учился нигде и ничему. Полгода в пехоте пробыл, а потом ранило меня. В госпитале отвалялся, меня даже комиссовать хотели, но я уговорил докторов — не комиссуйте, я еще пригожусь Родине. Вот, уговорил… Ну, меня к Захару Карповичу и поставили в адъютанты.

— Отличником небось в школе был? — поинтересовался Ренат.

— Был, — отчего-то смутился Женя. — Но я по складу ума больше в гуманитарных дисциплинах разбирался, чем в технике. Плохой из меня вышел бы танкист.

— Так ты, может, и стихи пишешь? А, Женька? Сознавайся, чего уж, — подмигнул ему Астафьев.

Баев отвернулся и на вопрос не ответил, из чего Шубин сделал вывод, что стихи тот действительно пишет, но сознаваться в этом не хочет. Или стесняется этого своего умения, или думает, что будут над ним смеяться. Астафьев, видимо, тоже пришел к такому же выводу, потому как в дальнейшие расспросы не стал вдаваться и шел до самого штаба молча.

— Немца, так его за ногу, привели? Привели. Документы с самолета принесли? Принесли, — встретил Шубина и Астафьева необычайно возбужденный полковник Слюсаренко.

Сказал и замолчал, вопросительно глядя на разведчиков. Те, не понимая, что от них хотят, переглянулись.

— Ладно, садитесь, поговорим, — махнул Захар Карпович в сторону лавки, которая стояла у него в штабной землянке и служила, в зависимости от обстоятельств, то по прямому назначению, то столом, а то и кроватью.

Глеб и Ренат снова переглянулись и выполнили то ли приказ, то ли просьбу комбрига — сели. Тот подошел к столу, на котором была разложена карта, и долго смотрел на нее, не говоря ни слова, потом подошел к разведчикам и сел рядом с Шубиным.

— Дело, значит, такое. Этого летчика, которого вы третьего дня приволокли, мы в госпиталь определили. Там ему пулю из предплечья вынули, рану обработали. Мы его с майором Першиным допросили сразу после операции, как только он в себя пришел. Кроме того, что у него было в сумке, — Слюсаренко кивнул в сторону стола, видимо имея в виду и карту, разложенную на нем, — он нам еще одну интересную новость поведал. — Захар Карпович замолчал, глядя себе под ноги и о чем-то раздумывая, потом продолжил: — Ну, как поведал. Это уже после допроса было. Ночью за Першиным доктор прислал. Велел прийти и послушать, что пленный летчик в горячечном полубреду говорит. Доктор-то наш немного по-немецки понимает, вот и сообразил, что немец что-то важное может рассказывать…

Слюсаренко нахмурился, глубоко вдохнул, словно собираясь произнести длинную речь, и все-таки выдал ее:

— Андрей Михайлович, значит, и пришел в госпиталь. Мало ли, вдруг и вправду фриц что-то важное рассказывает, чего нам на допросе не сказал. Так вот, майор мне сегодня утром и передал ту новость, что летчик в бреду наговорил. Вернее, это даже не новость, а, как мы поняли, слухи, которые у них по всем частям, в том числе и по их летной части, ходят. Оно и понятно, что он мало знает об этом. Он птица высокого люфтваффе-полета, и у него свои задачи. И то, что там, внизу, на земле, делается, — для него только слухи. Рана, видимо, не так проста оказалась, заражение крови началось. Наш доктор говорит, что руку по самое плечо ампутировать надо, а то помрет. По мне, так и пускай, — вздохнул комбриг. — Но вот там, наверху… — он показал пальцем в потолок и сам для пущей верности посмотрел туда же. — Наше командование считает, что надо бы его, этого летчика, еще раз допросить и подробнее узнать о тех слухах, о которых он в полубреду говорил.

— Так в чем проблема-то? — не выдержал Глеб такого длинного и не очень понятного объяснения командира. — Допросите еще раз. Или он умер?

— Нет, пока еще не умер, жив. Но помрет скоро, это точно. Операцию ему сделали еще утром, руку удалили,