Колонна приговоренных - Александр Александрович Тамоников

* * *

Через час, провожая своих командиров из землянки для подготовки людей к заданию, Глеб напутствовал Любушкина:

— Ты там ребятам скажи, чтобы не забыли сдать тебе документы и награды. Они, думаю, и сами с усами, но все-таки напомни, мало ли. Чтобы никаких «забыл» потом не было. И как договорились, ничего лишнего с собой не брать. Если надо, то оружие и боеприпасы мы и на месте раздобудем — у немцев одолжим. А прыгать с самолета все-таки проще налегке.

Когда Астафьев и Любушкин ушли, Зубов обратился к Глебу:

— Слушай, командир, вот ты сказал, что у тебя сегодня день рождения. Так вот я хочу тебе подарок сделать…

— Толик, нет у меня сегодня никакого дня рождения, — попробовал отмахнуться Шубин. — Пошутил я. Ну, чтобы повод был. Понимаешь?

— Понимаю — повод. Так вот, я тоже, пока повод есть, хочу сделать тебе подарок… — начал было Зубов, но Глеб снова его прервал:

— Да нет у меня сегодня никакого дня рождения!

— Нет и нет, — согласился Зубов, не отступая от Глеба. — А повод для подарка все равно есть.

— Какой еще повод?

— Ну как же — на задание все-таки уходишь. В глубокий тыл… Мало ли что…

— Типун тебе на язык, — рассмеялся Шубин.

Рассмеялся, хотя и понимал, что Зубов прав и случиться с ним и с его отрядом может все что угодно. Могут вернуться, а могут и не вернуться. И второе — более вероятно, чем первое. Как оно обычно и бывает на войне.

Зубов подошел к своему лежаку и взял с изголовья служивший ему подушкой вещмешок, открыл его и, с минуту пошарив в его недрах, вынул что-то завернутое в тряпицу. Встал и шагнул к Глебу, который, сидя у стола, чистил и смазывал свое оружие.

— Вот, — протянул он ему то, что держал в руке.

— Что это? — посмотрел на него Глеб, принимая из рук завернутый в тряпку предмет.

— Сам посмотри, — буркнул Анатолий и отошел. Но не далеко. Ему было интересно, как отреагирует Шубин на его подарок.

Глеб неторопливо развернул тряпицу и невольно залюбовался лежавшим на его ладони предметом. Это был польский нож в кожаных ножнах. И не простой нож, а охотничий и, судя по вышитым ножнам и инкрустированной позолотой рукоятке, принадлежащий когда-то старинному роду.

Шубин расстегнул ножны, вынул нож и, любуясь сталью и резьбой на рукоятке, заметил:

— Судя по всему, восемнадцатый или девятнадцатый век. Откуда он у тебя? Хотя могу предположить, что это подарок Марты. Так?

— Так, — нехотя ответил Зубов и тут же добавил: — Но я ведь могу распоряжаться своими подарками как захочу. Правда?

— Нет, не можешь, — ответил Шубин. — Женщина подарила тебе, можно сказать, ценную родовую реликвию…

— Чего подарила? — не понял Зубов. — Какую такую реликту?

— Реликвию, — терпеливо поправил его Глеб. — Нож — старинный, а значит, представляет собой музейный экспонат. Но это у нас в Союзе такие вещи обычно в музеях хранятся, а у поляков, наверное, свои правила. Ты хотя бы понял, что это именно старинный нож, а не просто красивая вещь?

— Красивый, да? Олень на рукоятке вырезан и надпись на старопольском, — расплылся в улыбке Зубов, но тут же снова стал серьезным. — Если честно, я как-то не подумал о его музейной ценности. Для меня это просто красивый охотничий нож.

— Разве тебе пани Марта ничего не говорила об этом ноже, когда дарила? — удивился Шубин.

— Как же, сказала. Этот нож, говорит, у нас по мужской линии передается. Но у моего отца сына не было, вот он мне, говорит, и достался. Я тогда у нее спросил: а почему она его первому мужу не отдала?

— И что она ответила? — с интересом посмотрел на него Глеб.

— Ответила, что не любила своего мужа и замуж за него пошла только по настоянию родителей. Богатый он был, вот и выдали за него. У них, у верующих, нельзя ослушаться родителей, а ей тогда всего шестнадцать лет было. Пришлось идти, за кого назначили. Муж-то у Марты на пятнадцать лет был старше ее. Потом умер от болезни какой-то.

— Ничего себе законы, — недоуменно покачал головой Шубин. Он снова вложил нож в ножны, завернул ножны в тряпку и протянул Зубову. — Забери обратно. Подарок, конечно, хороший, но я его принять не могу. Пани Марта спросит тебя, когда вернешься: где нож? И что ты ответишь? Нет, так не пойдет. Вот пригласите меня на свадьбу, а там, так и быть, по обоюдному согласию что хотите, то мне и подарите. Договорились?

— Ладно. — Зубов нехотя взял нож обратно, подошел к лежаку, постоял, потом обернулся и позвал: — Глеб!

Когда тот обернулся, он сказал:

— Если со мной до конца войны что-то случится, то…

— Ничего с тобой не случится, — оборвал его Шубин. — Ты обязан дойти до Берлина и вернуться к Марте и Юдитке. И нечего себя накручивать! Понял?

— Всякое может быть, — пробормотал Зубов, но дальше спорить не стал.

— Слушай, Толик. — Глеб встал и, подойдя к Зубову, обнял его за плечи. — Мы с тобой оба понимаем, что война — она ни тебе, ни мне никаких обещаний не дает. Ты прав — всякое может случиться. И убить могут и меня, и тебя, так что не стоит сейчас ни о чем ни гадать, ни договариваться. Но если тебе от этого будет спокойней, то я могу сейчас обещать тебе только одно. Обещаю, если ты погибнешь, а я буду жив, то этот нож я верну Марте. Хорошо?

Зубов постоял, опустив голову, потом тряхнул головой и ответил:

— Хорошо. А мне больше ничего и не надо.

— Вот и решили. И к этому вопросу больше никогда не возвращаемся. Да? — заглянул Глеб в глаза друга.

— Да, — снова кивнул Зубов и спрятал нож в мешок.

Астафьев вернулся через два часа и сразу же, как только вошел, спросил:

— От комбрига никто не приходил?

— Пока никто, — ответил Шубин. — Значит, не время еще. Что там на улице делается? — в свою очередь поинтересовался он у Рената.

— Да все так же — мороз давит, ветра нет и снег не идет.

— Это хорошо. Если ничего не изменится, то к утру, может, вылетим, — предположил Глеб. — Как там ребята? Готовы?

— Готовы, — ответил Ренат.

— Это вы молодцы, что уже готовы, — в землянку вошли Слюсаренко и Першин. — Вот, Андрея Михайловича с собой привел, — объявил комбриг и добавил: — Радист, который с вами полетит, сейчас в штабе у меня сидит. Самолет обещали примерно, — он посмотрел на циферблат наручных часов, — часа через