Берлинская охота - Валерий Георгиевич Шарапов

Чемодан погибшего капитана тоже не преподнес сюрпризов. Нательное белье, несколько пар запасных носков, папиросы, запасная фотопленка, скрученные в трубочку справочные таблицы, кулек комкового сахара…

Приоткрыв створку окна, Александр достал из кармана папиросы, щелкнул зажигалкой. Глядя на улицу, по которой то и дело проезжали военные автомобили, он курил и пытался набросать план дальнейших действий. Без переводчика. Без человека, хорошо знавшего Берлин. Без надежного, сообразительного и энергичного помощника.

«Какого черта я согласился?! – подумал он и воткнул окурок в пепельницу. – Надо было пораскинуть мозгами и понять, что Берлин – не Москва. Что здесь война еще не закончилась».

Еще раз окинув взглядом комнату, Александр шумно выдохнул. Затем резко снял пиджак, повесил его на спинку стула и ослабил узел галстука. Усевшись за стол, он развязал тесемки картонной папки и принялся изучать ее содержимое…

* * *

В комнате было тихо. Ранним утром солнце заглянуло в единственное окно только потому, что ровно половина дома, стоящего через дорогу, была разрушена. Да, во время войны такое случается – тишину разрывают вой сирены и далекий гул бомбардировщиков, по ночному небу шарят прожекторы, и на спящий город падают бомбы, уничтожая подъезды и целые дома вместе с их жильцами.

Александр в светлой рубашке и брюках спал на кровати. На полу валялась пустая мусорная корзина. Рядом покоился раскрытый чемодан, в котором лежали стопка чистых рубашек, пара толстых справочников, фотоаппарат, фонарь, бутылка коньяка «Армения», кобура с американским револьвером, пузырек одеколона, несколько пачек папирос.

На дверце шкафа висело полсотни фотоснимков, приколотых булавками. Снимки были найдены Александром в картонной папке, которая к утру оказалась погребенной под ворохом различных документов и тщательно разглаженных бумажных листов, изъятых из мусорной корзины. На абажуре настольной лампы висел галстук; под абажуром сидел плюшевый пес Альф. На противоположном углу стола стояла переполненная окурками пепельница.

В дверь постучали.

Александр спал чутко и тотчас поднял голову. Ему понадобилось мгновение, чтобы восстановить хронологию последних событий и понять, где он находится. Еще через секунду он провернул в замке ключ и распахнул дверь.

Из сумрачного коридора на гостя из Москвы преданно взирал старшина Парамонов.

– Здравия желаю, – изобразил он подобие улыбки.

– Доброе утро. Что случилось?.. Почему так рано?..

– Так утро уж минуло, Александр Иванович. Полдень, значится, скоро.

Васильков глянул на часы.

– Черт… Засиделся я ночью.

Старшина протянул офицерский планшет с картой:

– От генерала Судакова. Там внутри карта и временное удостоверение. И еще он просил передать, что у входа в комендатуру стоит «додж». Он в вашем полном распоряжении. Разжиться горючкой можно в комендантском полку – на бывшем маслобойном заводе.

– Это уже лучше, – пробурчал Александр. – А что с переводчиком?

– Прислали из военной администрации, – обрадовал Парамонов еще одной хорошей новостью. – Судаков распорядился, чтоб он всегда находился у вас под боком, ну я, значится, и поселил его аккурат напротив вас – в четвертой комнате.

Васильков покосился на дверь комнаты напротив и заметил, как она приоткрылась, оставив щель шириной в палец. Кто-то за ними наблюдал.

Он отступил на шаг.

– Зайдите на минутку, Федор Игнатьевич.

Александр прикрыл дверь своей комнаты и негромко спросил:

– Не припомните, заходил ли кто-нибудь в гости к Усольцеву?

– Не видел, Александр Иванович. У меня каждый день такая карусель в комендатуре, что голова кругом, всего и не припомнишь.

– А имелись ли у него здесь друзья, приятели? Может быть, вы видели его в компании с кем-то?

Парамонов пожал плечами, на лице появилось виноватое выражение.

– Он чаще где-то пропадал – по своим важным делам, видать, ездил. Я его в здешних коридорах и встречал-то раз-два и обчелся…

– Ладно, тогда самый простой вопрос, – сжалился Васильков. – Я слышал, что в правом крыле здания есть буфет. Могу я там позавтракать?

Старшина мгновенно преобразился.

– Все верно – в правом крыле. Буфет открывается в восемь часов утра и работает до восьми вечера. Им заведует моя супруга – Роза Архиповна. У нее всегда найдутся чай, бутерброды, консервы, печенье, папиросы… А по воскресеньям, значится, с разрешения коменданта можно побаловать себя рюмкой коньяка…

* * *

Помещение буфета было большим и светлым. Под потолком висели стеклянные люстры в стиле югендстиль[21], высокие окна прикрывали тонкие шторы, стены украшали акварели в пастельных тонах. Почти всю площадь буфета занимала дюжина аккуратных столиков с изящными венскими стульями. Вдоль левой стены сверкала стеклом и зеркалами витрина с продолжением в виде барной стойки из мореного дуба. За стойкой колдовала чуть полноватая женщина лет сорока в белоснежном фартуке.

Появившись в буфете четверть часа назад, Александр познакомился с Розой Архиповной и изъявил желание позавтракать.

– Кофе будет через полчаса, – доложила она ласковым голосом. – Дождетесь или согласны на чай с лимоном?

– Чай вполне устроит. Без сахара, пожалуйста.

– А поесть можно бутерброды с колбасой. Колбаска свежая, третьего дня получили.

– С удовольствием, – одарил он ее белозубой улыбкой.

Получив завтрак, Александр устроился за столиком у окна.

Колбаса действительно показалась свежей и поразительно нежной на вкус, напомнив счастливые довоенные годы. «Никогда не едал такой в буфете МУРа». Он изучал карту Берлина, смакуя бутерброд и запивая его ароматным чаем. Рядом на столе лежали планшет, шляпа и фотоаппарат.

Он мало спал, голова была тяжелой и перегруженной от найденной в бумагах Усольцева информации. Ее требовалось переварить, рассортировать, систематизировать. А сейчас его интересовал Берлин. Советская зона занимала две пятых довоенной территории города, но даже она представлялась черной дырой. Москва была гораздо больше, только в ней он родился, вырос, учился. В общем, прожил достаточно, чтобы прилично ориентироваться в любом из районов.

«Господи, подкинь мне пару подсказок, – вздохнул он, проглотив последний кусок бутерброда. – Или на худой конец пошли какое-нибудь чудо…»

Через минуту чудо простучало каблучками от двери до барной стойки. Роза Архиповна насыпала в кофейник молотый кофе, когда перед ней возникла стройная девушка лет двадцати пяти, одетая в строгий деловой костюм. Светло-серый жакет из грубоватой ткани с наплечниками и накладными карманами; темная юбка, едва закрывавшая колени; чулки телесного цвета и черные туфли. У нее было красивое лицо с азиатскими чертами, левый лацкан жакета украшала брошь в виде лотоса.

Не поздоровавшись, девушка задержалась у стойки, осмотрела витрину, затем что-то поискала взглядом на рабочем столе Розы Архиповны и лишь потом направилась к столику Александра.

– Прошу прощения, – остановилась она в паре шагов.

Повернув голову, он окинул ее изучающим взглядом.

– Вы старший оперуполномоченный из МУРа? – робко спросила она.

– Да.