Черные тени Ленинграда - Александр Александрович Тамоников

— Именно. Ты будешь выглядеть чуть лучше, чем реальные дистрофики, но это спишут на твое недавнее прибытие и остатки сил. Не переигрывай. Ищи того, кто двигается не так. У кого нет этой… заторможенности в суставах. Кто неэкономно делает каждое движение… Косович?

Капитан оторвался от окна и поправил очки.

— Согласно архивным данным, на складе номер семнадцать по Лиговке за последние две недели зафиксированы три случая расхождения в учете: недостача двух ящиков патронов к пистолету-пулемету Дегтярева и одного — тротиловых шашек. Списано на боевые потери при перевозке. Но все три случая — в ночные смены, когда работали вольнонаемные грузчики, а не военизированная охрана. Начальник склада — капитан интендантской службы Гордеев. Характеристика положительная, но есть отметка: «склонен к панибратству с подчиненными». Может быть каналом для вербовки или просто дырой в системе.

— Задание понятно, — сказал Митьков.

Бугров кивнул.

— Старшим на объекте будет сержант охраны НКВД. Он предупрежден о твоем появлении, но не о цели прибытия. Оказать тебе помощь не сможет. Все решит твоя наблюдательность. Оружие?

— Пистолет «Тульский Токарев» под ватником, в кобуре на поясе. Смазка заменена на зимнюю смесь. Запасной магазин в левом кармане. Нож — в голенище.

— Проверь, чтобы кобура не отпечатывалась. Иди. Доклад — после смены, здесь.

Путь до Лиговки занял час двадцать минут. Митьков шел пешком, экономя силы и выбирая самые темные, неочищенные улицы. На Невском, под слабым светом заклеенных синей бумагой фонарей, попадались редкие прохожие — медленные, скользящие тени, волочащие за собой саночки с тюками или ведрами. Звук метронома доносился из репродукторов ровным, медленным стуком — «спокойно». Где-то далеко, за Обводным каналом, бухала артиллерия, но город уже не реагировал на эти отголоски. Он был слишком занят выживанием.

Склад номер семнадцать представлял собой комплекс низких кирпичных корпусов, огороженных колючей проволокой на бетонных столбах. Ворота — широкие, деревянные, усиленные стальными полосами. Перед ними горел керосиновый фонарь, отбрасывая прыгающие тени на сугробы и фигуры двух часовых. У одного из них, закутанного в тулуп, из-под капюшона торчал ствол пистолета-пулемета. Часовой выдыхал ровные белые клубы, изредка переминаясь с ноги на ногу, чтобы не застыть намертво.

Митьков подошел и предъявил пропуск — листок бумаги с печатью райисполкома и резолюцией «Прикомандировать для работ». Часовой, парень с обмороженными щеками, развернул бумагу к свету фонаря и пробормотал:

— Жди тут.

Он скрылся в будке. Через минуту вышел пожилой сержант в ушанке и шинели с петлицами НКВД. Он молча оглядел Митькова с ног до головы и кивнул.

— За мной.

Ворота открыли ровно настолько, чтобы проскользнуть одному человеку. Внутри территория оказалась больше, чем казалось снаружи. Длинные одноэтажные корпуса с зарешеченными окнами тянулись вглубь, образуя узкие проходы, заваленные снегом. Между ними стояли штабеля ящиков, прикрытые брезентом, из-под которого торчали углы дерева, покрытые инеем. Воздух был неподвижным и густым от запаха креозота, ржавого металла и древесных опилок.

Сержант привел Митькова в конторку — крошечную комнатушку, пристроенную к одному из корпусов. Внутри пахло махоркой и олифой. За столом сидел капитан Гордеев — мужчина лет сорока, с одутловатым лицом и внимательными, слишком живыми глазами. Он изучал Митькова не как начальник работника, а как человек, оценивающий риск.

— Митьков? Прибыл по разнарядке?

— Так точно, товарищ капитан.

— Опыт погрузочных работ есть?

— До войны на лесопилке, — ответил Митьков, намеренно сделав голос чуть приглушенным, с легкой хрипотцой, — признак слабости и возможного начала отечного голодания.

Гордеев кивнул и откинулся на стуле.

— Работа не тяжелая, но мороз. Смена — шесть часов, с двумя перерывами по десять минут на обогрев в бункере. Норму не гони, делай, что можешь. Главное — не упади с грузом. Снаряды, понимаешь. Не игрушки. Распишись в журнале.

Митьков расписался — почерк сделал неуверенным, с дрожащими линиями. Гордеев взглянул на подпись и махнул рукой.

— Иди во второй корпус. Там старший — дядя Вася. Он покажет.

Второй корпус оказался самым большим. Двухстворчатые железные двери были приоткрыты, и из щели лился слабый желтый свет и вырывался густой пар. Внутри царил полумрак. Под высоким закопченным потолком горели три электрические лампочки без плафонов, дававшие свет, которого едва хватало, чтобы не спотыкаться о рельсы, утопленные в бетонный пол. Воздух был насыщен запахами: едкая химическая вонь пороховой пыли, сладковатый дух тротила, терпкий аромат замерзшей хвои, которой были переложены снаряды, и вездесущий запах человеческого пота и влажной одежды.

По обеим сторонам от центрального прохода тянулись штабеля ящиков. Одни — небольшие, с черной надписью «ППД. 7,62 мм. 500 шт.». Другие — крупнее, с клеймом «76-мм ОФ–350. 4 шт.». На некоторых ящиках иней лежал пушистым белым слоем, на других скатывался каплями — значит, их привезли недавно и они еще хранили остатки тепла из вагона.

Человек было около пятнадцати. Они двигались медленно, будто под водой. Одни, согнувшись, волочили двухколесные тележки с ящиками. Другие, сцепившись по двое, толкали на тележках побольше длинные ящики со снарядами. Их дыхание вырывалось частыми, прерывистыми клубами, оседая на одежде инеем. Лица были серыми, землистыми, с впалыми щеками и запавшими глазами. Движения — экономными до автоматизма: поднять ногу, перенести вес, поставить, поднять другую. Никаких лишних усилий.

Митьков остановился у входа, дав глазам привыкнуть к полумраку. Его мозг уже начал работу: он искал аномалию. Человека, чья моторика не вписывалась в общий ритм выживания.

К нему подошел старик в стеганке и ватных штанах, подпоясанных веревкой. Лицо обветренное, с сетью глубоких морщин, но глаза ясные, внимательные.

— Новенький? Я — дядя Вася. Старший смены. Иди, поможешь Володе таскать опилки. Мешки в углу.

— Хорошо. — Митьков кивнул, изобразив легкую одышку.

Он пошел за стариком, продолжая наблюдать. Вот двое грузят ящик на тележку. Один из них — высокий, костлявый, с длинными руками — делает это плавно, без рывков, но видно, что каждый мускул работает на пределе. Он часто останавливается, чтобы перевести дух, опираясь на ящик. Его напарник, низкорослый, коренастый, двигается резче, но и он после каждого усилия замирает на несколько секунд, словно набираясь сил для следующего движения.

У дальней стены, у штабеля с патронами, работал один человек. Митьков присмотрелся. Мужчина лет тридцати, среднего роста, в засаленном ватнике и ушанке. Лицо худое, но не до состояния «красного дерева», как у многих дистрофиков. Он перекладывал ящики с места на место, делая это с удивительной, почти механической эффективностью. Подходил к штабелю, брался за ручки ящика, приседал, поднимал его без видимого напряжения, переносил на пять шагов, ставил, возвращался. Паузы между движениями были минимальными — ровно