Черные тени Ленинграда - Александр Александрович Тамоников

Митьков замедлил шаг, пропуская дядю Васю вперед. Его взгляд скользнул по фигуре рабочего. Обувь — кирзовые сапоги, но не стоптанные, а с относительно целым задником. Шаги — не шаркающие, а четкие, с полной постановкой стопы. Руки в момент подъема ящика работали синхронно, спина оставалась прямой — признак сохранной мышечной массы и знаний по подъему тяжестей либо просто силы, которой уже не должно было быть.

— Володя! — крикнул дядя Вася. — Новенького привел! Покажешь, где опилки!

Рабочий обернулся. Его глаза встретились с глазами Митькова на долю секунды. Взгляд был быстрым, оценивающим, без той тупой усталости, которая была у остальных. Он кивнул и молча указал рукой в угол, где лежали грязные холщовые мешки и куча свежих, еще пахнущих смолой опилок.

Митьков подошел и сделал вид, что пытается набрать опилки лопатой. Его руки дрожали — это была не игра, холод уже пробирался сквозь варежки, превращая пальцы в деревянные. Он украдкой наблюдал за Володей.

Тот закончил перекладывать ящики, подошел к бочке с водой, зачерпнул кружкой и выпил. Движения были плавными, без суеты. Потом он вытер рот рукавом и оглядел корпус. Его взгляд скользнул по охране — двум бойцам с винтовками, стоявшим у выхода, — потом по рабочим, потом, на мгновение, снова остановился на Митькове. Не подозрительно, а просто как на новом объекте, появившемся в поле зрения. Потом он потянулся, разминая плечи, и пошел к группе грузчиков, таскавших ящики со снарядами.

Митьков закончил наполнять мешок и взвалил его на плечо. Вес был небольшой, но холодная ткань тут же начала вытягивать тепло из тела. Он понес мешок к выходу, где двое рабочих укладывали опилки в промежутки между ящиками в вагоне. Его мозг работал, анализируя наблюдения.

Первое: Володя физически явно сильнее и выносливее окружающих. Это могло быть объяснено тем, что он недавно на складе и еще не «сгорел». Но дядя Вася назвал его по имени, значит, он здесь не новичок.

Второе: его движения слишком рациональны. Дистрофик, даже сохранивший остатки сил, движется с оглядкой, как бы пробуя каждый шаг. Володя же двигался уверенно, его тело слушалось без задержек.

Третье: его кирза. У всех рабочих обувь была либо разваливающаяся, либо стоптанная до дыр, замотанная тряпками. У него — целая, и он не шаркал подошвами по полу, что говорило об отсутствии тяжелых отеков ног.

Митьков высыпал опилки и вернулся в корпус. Смена шла своим чередом. Где-то стучали по железу, где-то скрипели колеса тележки. Часовые у дверей изредка переминались. Один из рабочих, совсем юный, с лицом воскового цвета, внезапно опустил ящик и, прислонившись к стене, начал медленно сползать на пол. Его напарник, пожилой мужчина, лишь покосился на него, не останавливаясь. Через минуту к упавшему подошел дядя Вася, помог встать и отвел к бочке с водой. Никто не удивлялся. Обычное дело.

Володя в это время как раз взялся за ящик со снарядами вместе с другим рабочим, который едва удерживал свою сторону. Володя же нес основную нагрузку, но делал это так, чтобы не бросалось в глаза: слегка сгибал колени, изображая напряжение, замедлял шаг под стать напарнику. Но Митьков, наблюдая сбоку, видел: мышцы на его спине и плечах, даже под ватником, работали ровно, без судорожных спазмов. Он не задыхался.

Прошел час. Митьков успел несколько раз сходить за опилками, помочь передвинуть пустые ящики. Он вживался в роль грузчика, его движения стали такими же замедленными, как и у других, дыхание — учащенным. Он изредка останавливался, прислонялся к ящику, закрывал глаза, изображая головокружение. Но все это время его внимание было сфокусировано на Володе, который работал без перерыва. Перетаскал несколько ящиков с патронами, потом переключился на снаряды. В один из моментов он проходил близко, и Митьков уловил запах. Не кислый, затхлый запах немытого тела и гниющей одежды, который витал вокруг. От Володи пахло… мылом. Дегтярным, грубым, но мылом. В блокадном Ленинграде, на складе, от простого грузчика. Мыло было дефицитом, меновой валютой. Его наличие говорило о доступе к ресурсам, которые не афишировались.

Митьков решил проверить реакцию. Когда Володя в очередной раз проходил мимо, он сделал шаг в сторону, как бы спотыкаясь, и слегка задел его плечом.

— Ой, прости…

Володя остановился и обернулся. Его лицо было непроницаемым.

— Ничего, — сказал он глухим, низким голосом. — Смотри под ноги.

Он пошел дальше. Но в тот момент, когда их плечи соприкоснулись, Митьков ощутил не мягкую кожу, обвившую плоть дистрофика, а упругое, твердое сопротивление мышц. И еще одну деталь: неестественная утолщенность на левом боку у Володи указывала на прямоугольный предмет. Небольшой, размером с пачку папирос. Но форма была слишком правильной для случайного предмета в кармане. Кобура? Или просто брусок мыла?

Перерыв на обогрев объявили через два часа. Рабочие потянулись к выходу, в соседний бункер — бывшее бомбоубежище, где стояла железная печка-буржуйка. Митьков пошел вместе со всеми, стараясь держаться в середине группы. Володя шел чуть впереди, не торопясь, но и не отставая. Походка у него была ровной, пружинистой, он не волочил ноги и не шаркал.

Бункер оказался низким, душным помещением. В центре, на листе железа, тлели несколько углей в буржуйке, дававшие больше дыма, чем тепла. Люди расселись на ящиках, на полу, протягивая к огню закоченевшие руки. Некоторые доставали из-за пазухи пайки — кусочек хлеба, завернутый в тряпку. Жали его в кулаках, отламывая крошечные кусочки и медленно пережевывая. Почти не разговаривали — экономили силы.

Володя сел в углу, на ящик из-под патронов. Он не достал еду. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на огонь. Его поза была расслабленной, но он не развалился. Спина прямая. Митьков пристроился неподалеку, тоже сделав вид, что греется. Он наблюдал за Володей краем глаза.

Тот сидел неподвижно минут пять. Потом его взгляд медленно, без резких движений обвел помещение. Он посмотрел на каждого рабочего, на охрану у входа, на дядю Васю, курившего самокрутку у печки. Взгляд был не рассеянным, а фиксирующим. Он словно проверял наличие всех. Его глаза также скользнули по Митькову, который смотрел в этот момент в пол, изображая полусонное состояние. Но он почувствовал на себе взгляд — тяжелый, оценивающий, задержавшийся на нем на секунду дольше, чем на других.

Потом Володя поднялся и вышел из бункера, сказав что-то дяде Васе про «проверить, не замерз ли замок на дверях третьего корпуса». Его уход был спокойным, естественным.

Как только дверь закрылась, Митьков поднял