Черные тени Ленинграда - Александр Александрович Тамоников

голову. Его внутренний анализатор выдал заключение: поведение не соответствует контексту. Уставший, замерзший рабочий в перерыв не идет добровольно на мороз «проверять замок». Он жмется к любому источнику тепла, даже мнимому. Значит, у Володи была иная причина выйти. Или он не так уж замерз.

Через десять минут все вернулись в корпус. Володя уже был на своем месте, пересчитывал ящики в одном из штабелей. Он работал с блокнотом и карандашом — видимо, выполнял какую-то учетную работу. Митьков снова взялся за опилки, но теперь он часто останавливался — чтобы иметь постоянный визуальный контакт с объектом, за которым он наблюдал.

Он заметил еще одну деталь. Когда Володя писал в блокноте, он держал карандаш не так, как держат истощенные люди — сжав в кулак, чтобы компенсировать дрожь. Он держал его уверенно, между пальцами, писал быстрыми, четкими движениями. И его почерк, мелькнувший на листе, когда Митьков проходил мимо, был не корявым, а ровным, с наклоном. Человек с образованием. Или просто аккуратный. Но в сочетании со всем остальным — еще один штрих, наводящий на определенные мысли.

Смена шла к концу. Последний час был самым тяжелым. Холод, проникая сквозь все слои одежды, достиг кожи и начал жечь ее изнутри. У многих рабочих движения стали еще более замедленными, почти механическими. Володя тоже стал работать медленнее, но его медлительность была равномерной, контролируемой, как у спортсмена, распределяющего силы на дистанции. Он не допускал ошибок, не ронял ящиков, не спотыкался.

Когда прозвучал гудок, извещающий об окончании смены, люди стали брести к выходу. Володя задержался и помог дяде Васе запереть одно из подсобных помещений. Они о чем-то коротко поговорили. Дядя Вася кивал, устало потирая переносицу. Потом Володя надел тулуп, который висел на гвозде у входа — хороший, плотный тулуп, не рваный, — и направился к выходу.

Митьков вышел следом, отстав на несколько шагов. На улице уже стояла кромешная тьма, нарушаемая только тусклым светом редких фонарей у ворот. Рабочие расходились молча, по одному или парами, растворяясь в темных проулках. Володя пошел не вместе со всеми, а отдельно, быстрым, энергичным шагом. Он не оглядывался, не замедлял ход. Его фигура, четко вырисовывающаяся на фоне снега, двигалась с такой уверенностью, будто он шел по освещенной улице в мирное время.

Митьков остановился в тени склада, дав ему уйти вперед на полсотни метров. Потом не спеша пошел следом, используя для укрытия груды шлака и развалины забора. Он не преследовал в прямом смысле — это было бы слишком рискованно и выходило за рамки задания. Он просто фиксировал направление.

Володя свернул на Лиговский проспект, потом на одну из мелких улочек, ведущих вглубь кварталов. На перекрестке он на мгновение остановился и посмотрел по сторонам — стандартный прием проверки на слежку, но сделанный без излишней театральности. Потом скрылся в арке.

Митьков не пошел дальше. Он остался стоять, прислонившись к стене холодного дома. Его дыхание вырывалось ровными облачками пара. В ушах отдавался высокий звон от долгой тишины и напряжения. Тело ныло от холода и неподвижности.

Он достал из внутреннего кармана блокнот и химический карандаш. Прислонил лист к стене и написал, с трудом разгибая пальцы:

«Объект «Володя» (имя условное). Рабочий склада номер семнадцать. Признаки:

Физическая сохранность выше среднего по контингенту.

Рациональная, не истощенная моторика.

Целая обувь.

Запах мыла.

Возможное ношение оружия (или иного предмета) под одеждой на левом боку.

Хороший почерк.

Самостоятельный уход после смены, направление — в сторону жилых кварталов за Лиговкой.

Вывод: субъект требует постановки на углубленное наружное наблюдение. Вероятность причастности к шпионской сети — высокая».

Он сунул блокнот обратно и еще раз взглянул на темную арку, в которой исчез Володя. В горле стоял ком, как от проглоченного куска пайкового хлеба без воды. Не страх, а холодное, четкое осознание: он нашел иголку в стоге сена. Иголку, которая могла уколоть насмерть.

Митьков развернулся и пошел обратно к зданию УНКВД. Его шаги по скрипящему снегу были медленными, уставшими — теперь это уже не была игра. Он чувствовал, как затекшие мышцы ноют, а веки наливаются свинцом. Но в голове звучала одна фраза, отчеканенная, как приказ:

«У дистрофиков не бывает такой пружины в шаге».

Глава 7

Доклад Митькова занял шесть минут.

Бугров слушал, стоя у стола, опираясь ладонями о его края. Его пальцы медленно сжимались и разжимались, выжимая из мышц остатки тепла. В комнате горела коптилка «катюша» — жестяная банка с фитилем, погруженным в солярку. В репродукторе в коридоре мерно стучал метроном — медленно, по одному удару в секунду, «спокойно». Ритм накладывался на голос Митькова, превращая доклад в отрывистый, тревожный счет.

— …шахматный порядок отсутствий установил, — заканчивал Косович, выкладывая на стол исписанные листы из своего блокнота. — Майор Клюев, старший лейтенант Зайцев. Клюев — технарь, связь. Зайцев — адъютант, возможный доступ к документам через генерала Максимова. Табак — фактор снабжения. И третье: по данным от Актера, на складе номер семнадцать — субъект с аномальной физической сохранностью. Прозвище «Володя». Наблюдался выход в направлении Лиговки, в район частной застройки.

Бугров кивнул. Его взгляд скользнул по карте, приколотой к стене кнопками. В районе Лиговки он мысленно поставил еще одну точку. Пятую за сегодня. Сеть расползалась, как трещина по льду.

— Световые сигналы от Гробового? — спросил он, не поднимая головы.

— Зафиксированы, — ответил Косович. — Последовательность передана в техотдел Верстову. Он работает.

— Хорошо. Актер, свободен. Отогрейся. Архив — продолжай по Клюеву. Мне нужны все его перемещения за последний месяц. И проверь, кто из интендантов мог иметь доступ к спецтабаку.

Митьков и Косович вышли. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Бугров остался один. Он взял со стола папку, принесенную сержантом из архива УНКВД полчаса назад. На обложке было выведено химическим карандашом: «Миронова Елена Петровна, 1921 г. р., связистка штаба Ленфронта».

Он открыл папку. Внутри — стандартный набор: анкета, автобиография, фотография, характеристики. Фотография была довоенной — девушка с прямым пробором, темными, собранными в пучок волосами, серьезными глазами. Лицо без особых примет. Из анкеты: родилась в Ленинграде, отец — рабочий Балтийского завода, погиб в финскую. Мать — домохозяйка, умерла в ноябре 1941-го от дистрофии. Сама Елена окончила десятилетку, курсы телефонисток, призвана в июле 1941-го. С сентября работает на коммутаторе штаба. Характеристики: «Дисциплинированна, исполнительна. Политически грамотна. Замечаний нет».

Но была еще одна бумага — служебная записка начальника узла связи майора Семенова, датированная. Бугров прочел ее внимательно. Сухой, канцелярский язык: «В период с 5 по 9 января связистка Миронова Е. П. трижды