Черные тени Ленинграда - Александр Александрович Тамоников

Гробовой кивнул, не задавая вопросов. Для выбора позиции ему хватило десятиминутного изучения карты и пары уточняющих вопросов к местному агенту УНКВД, который ждал его в двух кварталах отсюда. Помощник, подросток с ввалившимися щеками и умными глазами, сообщил главное: напротив дома 12, через узкий двор-колодец, стоит такой же пятиэтажный дом, почти пустой. Его чердак имеет слуховое окно, выходящее как раз на фасад цели. Подняться можно по лестнице, последний пролет завален хламом, но проходим. Ключ от чердачной двери — под третьей ступенью сверху.

Гробовой выждал, когда из двора выползла, пошатываясь, фигура в лохмотьях, волоча за собой детские санки с тюком. Когда она скрылась за углом, он быстрым, бесшумным движением выскользнул из парадной и пересек двор, утопая по колено в рыхлом снегу. Его следы были глубокими, но за ночь их занесет. Второй дом встретил его запахом нечистот, плесени и смерти — знакомым блокадным букетом. Лестница была темной, на ступенях под ногами хрустело битое стекло и штукатурка.

Он нашел ключ — ржавый, простой. Дверь на чердак открылась со скрипом, который прозвучал оглушительно громко в каменной тишине подъезда. Гробовой замер, слушая. Ничего, кроме воя ветра в щелях. Он вошел, закрыл дверь изнутри, задвинул на себя массивный железный засов.

Чердак представлял собой обширное пространство под остроконечной крышей, заваленное хламом: разобранные кровати, полуистлевшие матрасы, груды книг, покрытые инеем. Воздух был неподвижным и таким же холодным, как на улице, разве что без ветра. Сквозь разбитые слуховые окна лился последний свинцовый свет умирающего дня.

Гробовой обошел помещение, выбирая позицию. Его мозг работал в знакомом режиме снайпера-наблюдателя: оценка участков обзора, расстояния, укрытия, путей отхода. Он выбрал место у крайнего правого окна, за грузным остовом рояля. Оттуда открывался идеальный вид на окна четвертого этажа дома напротив — именно там находилась квартира 14. Расстояние — около семидесяти метров. Ветер был боковой, справа налево, порывистый. Расчеты придется корректировать по ходу, если дойдет до стрельбы. Но главное сейчас — наблюдение.

Он поставил футляр на рояль, открыл его. Внутри, в вырезах из плотного войлока, лежала в разобранном виде снайперская винтовка «СВТ–40» с оптическим прицелом ПУ. Металл частей был матовым, покрытым легким инеем. Гробовой вынул ствол с цевьем, затем ложе, затем затворную группу. Снял рукавицы, сунул окоченевшие пальцы под мышки, отогревая. Дышать приходилось ртом, мелкими порциями, чтобы пар не оседал на деталях.

Его главный враг сейчас был не человек в окне напротив, а холод. Стандартная оружейная смазка, густой солидол, при такой температуре превращалась в липкую, тягучую пасту, от которой затвор мог заклинить в самый ответственный момент. «СВТ–40» и так была капризной дамой, чувствительной к чистоте и маслу. На морозе она становилась непредсказуемой.

Гробовой достал из внутреннего кармана шинели маленькую жестяную баночку и плоский стеклянный флакон. В баночке была самодельная зимняя смазка — смесь очищенного керосина и растопленного бараньего жира в пропорции три к одному. Жир предотвращал полное стекание, керосин не замерзал. Во флаконе — чистый керосин для промывки.

Он взял кусок чистой, сухой ветоши, смочил его керосином из флакона и начал протирать каждую деталь затворной группы, особенно стебли затвора, боевые выступы, внутренние поверхности ствольной коробки. Ткань быстро почернела от смытой густой смазки. Пальцы немели, керосин обжигал кожу, но он работал медленно, методично, не пропуская ни одного паза. Периодически грея пальцы под мышками. Пальцы были обмотаны обрывками бинтов, чтобы хоть немного задержать тепло. Потом взял чистый лоскут, нанес на него тонкий слой своей зимней смеси и протер те же поверхности, оставляя почти невидимую маслянистую пленку.

Собрал затворную группу, несколько раз плавно отводя затвор и досылая его вперед. Ход стал легче, без малейшего намека на залипание. Потом протер канал ствола — снаружи и изнутри, через дульный срез, используя длинную ветошь, накрученную на шомпол. Влаги внутри не было — хорошо.

Следующий этап — оптика. Прицел ПУ был снят с винтовки и хранился отдельно. Гробовой вынул его из футляра, проверил линзы. Они были холодными, но чистыми. Главная проблема — его собственное дыхание. При наблюдении в окуляр пар от дыхания моментально осел бы на стекле и замерз бы тонкой коркой. Решение было простым и жестоким: нужно было дышать в сторону, прижимая лицо к прикладу так, чтобы выдыхаемый воздух уходил в рукав шинели или в специальный клапан. Он потренировался несколько раз, прикладывая прицел к щеке, отрабатывая поворот головы.

Собрал винтовку. Прикрутил прицел к боковому кронштейну, проверил крепление — не шатается. Вложил в коробчатый магазин десять патронов с легкой пулей образца 1908 года. Не стал досылать патрон в патронник — это можно будет сделать за секунду, если понадобится. Поставил винтовку на сошки, которые прикрутил к цевью заранее. Сошки были самодельные, проволочные, регулируемые по высоте.

Оружие было готово. Теперь — позиция.

Он отодвинул рояль на несколько сантиметров, чтобы между его боковой стенкой и рамой окна образовалась узкая щель, достаточная для выдвижения ствола. С внешней стороны подоконника он сгреб немного снега в ладонь, растопил его дыханием, получил горсть мокрой грязи. Этой грязью обмазал блестящие части прицела и верхнюю часть ствола — убрал блики. Затем достал из вещевого мешка белый маскхалат, натянул его поверх шинели. Капюшон надел, оставив узкую прорезь для глаз. Теперь его силуэт растворялся в грудах хлама.

Он прилег на подготовленное место: справа — винтовка на сошках, слева — вещевой мешок, из которого торчала антенна компактной радиостанции «Север». Радиостанция была выключена. Рядом лежали бинокль, блокнот в плотном переплете, химический карандаш, фляга с незамерзающим чаем с солью и спиртом и кусок свиного сала, завернутый в бумагу. Есть он не хотел, но знал, что через несколько часов тело потребует калории для тепла.

Гробовой поднял бинокль, нашел окна 14-й квартиры. Их было три: два больших, выходящих на улицу, и одно маленькое, вероятно кухонное, во двор. Все окна были забиты фанерой и одеялами, лишь в одном, правом, виднелась узкая щель, из которой сочился слабый желтый свет, — горела коптилка или свеча. Ни движения, ни теней.

Он положил бинокль, взял блокнот и записал: «17:45. Занята позиция. Объект — окна квартиры 14, 4-й этаж. Свет в правом окне. Движений нет». Блокнот и карандаш убрал под маскхалат.

Наступило время ожидания. Самый тяжелый этап.

Холод начал свою работу методично и неумолимо. Первыми заныли ступни, несмотря на двойные шерстяные носки и валенки. Потом холод пополз вверх по голеням, заполняя пространство между телом и промерзшей одеждой. Гробовой знал, что нельзя оставаться неподвижным. Каждые пятнадцать-двадцать минут он