Колонна приговоренных - Александр Александрович Тамоников

Глеб посмотрел в сторону Теплицына, достал нож и, кивнув, сделал жест, который в разведке обозначал нападение. Теплицын, в свою очередь, также достал нож и нашел взглядом Александрова, который оставался на другой стороне дороги.

Сани протащились мимо того места, где прятались разведчики, но отъехать далеко не успели. Неожиданно перед лошадью, как из-под земли, а вернее, как из-под снега, вырос человек в белом одеянии и с автоматом, направленным на сидевших в розвальнях людей.

— Хальт! — крикнул человек. — Хенде хох!

Понятно, что ничего такого полицаи, да и крестьянин тоже, не ожидали, но все четверо дружно подняли руки.

— Эй, Ганс! — воскликнул молодой польский полицай, обращаясь к человеку и принимая Пиню (а это был именно он) за немецкого охранника. — Ты что же, не видишь — мы ведь свои! Полиция, полиция! — старательно выговаривал он слова и попытался показать на знак, который был у него на шинели.

Но Пиня, выполняя свою часть миссии, молча повел автоматом в сторону полицая, и тот снова поднял руки — еще выше, чем в первый раз. Дальше все события развивались настолько неожиданно для поляков, что никто из полицаев не успел даже сообразить, что же, собственно, произошло. Возле розвальней появились еще несколько человек в белом и с автоматами, но стрелять они не стали, а молча накинулись на полицаев, и уже через каких-то тридцать секунд те лежали мертвыми на снегу, а крестьянин, закрыв голову руками, упал лицом на дно розвальней.

Подошедший к нему Шубин услышал, как тот читает какую-то молитву. Похлопав мужичка по спине, Глеб сказал ему по-польски:

— Вставай, добрый человек! Чего ты испугался? Мы мирных людей не трогаем. Мы воюем с немцами, а не с мирными людьми.

— Партизаны? — удивленно подняв голову, но все еще окончательно не веря, спросил мужчина, которого немцы называли Гжегожем.

— Советская разведка, — ответил Шубин и внимательно посмотрел прямо в глаза крестьянину, стараясь определить, какова будет его реакция на столь неожиданные слова.

— Совьеты? — удивился поляк, а затем, уже с какой-то тайной надеждой в голосе, словно не веря, повторил: — Совьеты?

— Советы, Советы, — усмехнулся Пиня, стоявший рядом с Шубиным.

И тут произошло нечто, чего ни Шубин, ни остальные разведчики никак не ожидали. Мужчина вскочил на ноги и бросился обнимать всех по очереди. Из глаз его текли слезы, а сам он не переставал при этом повторять: «Совьеты, Совьеты». Потом, обращаясь к Шубину, быстро-быстро стал что-то говорить по-польски.

— Что он говорит? — поинтересовался Теплицын.

— Говорит, что рад нам. Мы, вернее, наша армия скоро придет и освободит его гмину, — стал переводить Глеб слова поляка. — Житья, говорит, нет от фрицев и полицаев. Вот — единственную лошаденку реквизировали. Еще говорит, что один его сын в партизаны ушел, а его самого немцы хотели повесить за это. Но его младший сын, Лукаш, спас отца. Он сказал, что пойдет в полицаи, только бы отца в покое оставили. И пошел. А ему всего-то пятнадцать лет. Какой из него полицай? Но немцы берут в полицаи всех, кто только захочет. И кто не хочет — тех тоже берут. Грозят расстрелом, если кто-то не согласится.

— Вот ведь гады, — покачал головой Пиня. — Одно слово — фашисты!

— Погоди, отец, — остановил поляка Шубин, обращаясь к нему на польском языке. — Ты нам вот что лучше скажи. Много немцев в вашей гмине? И еще — что это за холм, который немцы охраняют?

— Немцев? Нет, самих немцев немного, — торопливо стал объяснять крестьянин, вытирая глаза рукавом. — Какие-то артиллеристы, и те только на одном краю села. Зато свои, поляки, то есть полицаи, — тех много в гмине. Почти в каждой хате расквартированы. А насчет холма точно сказать не могу, потому что не знаю. По селам слухи ходят, что немцы там какую-то пещеру вырыли и в ней секретное оружие держат. Чтобы, значит, против Советов, то есть против вашей армии, из него стрелять, когда время придет. Так говорят люди, — развел он руками. — А что на самом деле немцы там охраняют, о том никто не знает. Они никого туда не подпускают. Месяц назад двое из гмины по нечаянности туда забрели, так немцы их застрелили.

Глеб, выслушав поляка, задумался. Затем осмотрелся, обратил внимание на лежавших на снегу полицаев и просветлел лицом. В голову ему пришла идея. Неожиданная, необычная, но вместе с тем заманчивая.

Он отвел Теплицына и Александрова в сторону и сказал:

— Вот что я думаю… Поедем к гмине на лошадке. Вернее, прокатимся вокруг холма. Но надо будет переодеться в их одежду, — кивнул он на мертвых полицейских.

— Можно и прокатиться, — улыбнулся Теплицын, догадываясь, какая мысль пришла в голову командиру. — Ничего, что в крови шинельки-то?

— Ничего, авось обойдется, — ответил Шубин. — Мы близко к немцам подъезжать не будем, а издалека — они и не заметят. Красная кровь на черном сукне не слишком заметна. — Он помолчал и продолжил: — Нам бы определиться с немецкими постами, чтобы по темноте потом лучше можно было ориентироваться.

Глеб повернулся к поляку и спросил:

— Гжегож, ты нам свою лошадку на время не одолжишь?

— Как так — одолжишь? — не понял крестьянин. — А я как же? Да и вернуться обратно без дров я никак не могу. Да и без этих, — он указал на трупы полицаев, — как мне вернуться обратно? Меня спросят — где они? И что мне делать? Что говорить?

— Да, мы как-то об этом не подумали, — озадачился Шубин. — Вы, ребята, пока что этих троих раздевайте, — приказал он разведчикам, — а я с Гжегожем подумаю, как нам лучше сделать, чтобы не подвести его под монастырь и не дать повода полицаям и немцам думать, что это он убил полицаев.

Разведчики принялись раздевать убитых полицаев, а Шубин спросил у поляка:

— Вы, как я понял, за дровами ехали?

— Да, за дровами. Закончились у меня в доме дрова, весь запас вышел. Ну, как вышел? Мне одному хватило бы на всю зиму. Да вот… Ко мне пару недель назад вот эти трое заявились и говорят, что у меня будут теперь жить. А как откажешь? Они — власть и сила… Ну и поселились. Мало того что все из погреба вынесли и съели, так еще и дрова в обмен на бимбер менять повадились. Бимбер — это наша местная самогонка, если пан не знает.

— Знаю, — улыбнулся Шубин.

— Вот и пришлось сегодня ехать, — пожаловался Гжегож.

— А по этой дороге, значит, в лес только за дровами ездят?