Бухта Севастополя - Александр Александрович Тамоников

— Неизвестность. Мы все сейчас находимся в неизвестности. Наши люди, наши товарищи остались там, под водой. Вы понимаете, о чем сейчас думают те матросы, кому удалось спастись? Почти все уверены, что под водой уже трупы. Но они хотят верить в обратное.

— Утверждаете, что мои пациенты думают о том, что они хотели бы спасти тех, других?

Рябов вздохнул. Сложный ему попался человек. Это как сытому пытаться объяснить, как чувствует себя тот, кто постоянно вынужден искать себе еду. Он встречал таких людей. Слишком быстро позабыли войну и теперь усиленно делают вид, что и не было ее. Так, повоевали, но теперь нужно жить дальше.

— Нет. О том, чем они лучше тех, кто погиб. И почему.

Рябов встал и подошел к двери.

— Я работал с теми, кто оказался не в подобной, но отдаленно похожей ситуации, в нашей больнице, в Дрездене. И могу помочь. В задачу нашего коллектива входила помощь тем, кто был ранен не только физически.

— Так мы коллеги? Только вы лечите мозг? — вскинул брови Виктор Гургенович.

— Да, но вы сами понимаете, что этого не будет в моем досье.

Рябов понял, что его уже немного заносит, но намек на то, что он работал над какими-то «проектами», в его характеристике в самом деле был. Такую лазейку они в Комитете всегда оставляли на случай, если нужно будет пустить пыль в глаза. Люди боялись засекреченных дел и туманных «проектов». Но Виктор Гургенович отнесся к этому так спокойно, как будто ничего странного тут не увидел. А еще от Рябова не могло не укрыться, что врач постоянно смотрел в окно, словно то ли искал кого-то, то ли уже нашел и наблюдал за ним. Это было интересно, и оперативник сделал себе в мыслях отметку проверить этот нюанс.

За окном, в тени деревьев, в самом деле кое-кто был. И этому «кое-кому» было очень на руку то, что осенью темнеет так рано.

Проценко сжал зубы. Показывать, что он выжил, нельзя. Но и допустить, чтобы они сделали то, зачем пришли, тоже нельзя. На «Коммуне», как и на всех остальных кораблях, поставили дополнительную охрану, и вместе с обычными моряками дежурили военные. Но почему же на судне так тихо?

Славка посмотрел в иллюминатор. Его жизнь утекала толчками вместе с кровью. Надо же так. Выжить во время войны, потом при взрыве, теперь уже точно — взрыве на палубе линкора, и вот так вот по-глупому попасться. Нужно было все-таки послушать этого парня. Он явно не просто так в Севастополе. И как он Юрку-то нашел и отпустил. Юрка маленький еще. Мало что понимает. Никому нельзя верить.

Мысли вязли в тумане, и все равно Проценко понимал, что не прав. Ведь он знает того следователя из Москвы. Он лихо помогал тогда, сразу с самолета — и на лодку. И его взял с собой. Но потом убили водолаза, и Проценко стало просто страшно.

— Да какая теперь разница, — пробормотал Славка.

Почему-то перед смертью ему не было ни больно, ни страшно, он думал про дом. Тот самый дом, на Северной стороне, который он обещал отремонтировать и привести в порядок для своей сестры. Нужно сделать то, зачем пришел.

Славка переждал пять минут после того, как затихли шаги. Где включается тревожная сирена, он хорошо знал. Такими сигналами были оснащены все корабли. И включались они хитро. Не в рубке, где все еще могли находиться диверсанты, а в машинном отделении. Проценко шел и понимал, что, даже если его сейчас поймают, его задача — поднять шум. Ранения оказались слишком серьезными, и пройти два коридора и спуститься он уже не сможет. Значит, нужно придумать еще что-то. Матрос попытался крикнуть, но голос его не слушался, не было даже сил постучать в двери. Когда он собрался и все-таки постарался закричать, из его горла вырвалось какое-то сипение, и в этот момент кто-то заткнул ему рот и перехватил за плечи, блокируя возможность сделать хоть какое-то движение к спасению.

«Вот и все. Как-то быстро нашли они меня», — обреченно подумал Славка.

— Я же просил тебя не лезть, — пробормотал отчего-то знакомый голос ему на ухо.

После этого Проценко с облегчением потерял сознание. Рябов покачал головой, помогая Богданову перенести вырубившегося раненого. Вот идиот. Героический, конечно, но все-таки идиот. Хорошо еще, что люди Кузнецова взяли под наблюдение все ключевые суда. Неужели Слава думал, что они оставят «Коммуну» без присмотра? А вот то, что спугнули диверсантов, спасая его, — плохо. Очень плохо.

Пролистаем события этой ночи немного назад, чтобы понять, с чего все началось.

Матрос Проценко был уверен, что его не найдут. Контузия от взрыва и сильного удара об воду плохо сказалась на нем, и он постоянно мерз. Быстро добравшись до дома, переодевшись и сказав брату, чтобы тот никому не говорил, что видел его, Славка выскользнул из дома. Нужно было проследить за новым врачом. Виктор Гургенович Брегидзе не тот, за кого себя выдает, в этом Проценко был уверен.

И еще: он не доверял этому новому веселому парню, который крутился в курилке. Какой-то он слишком… Добрый… И те двое… Проценко увидел эту сцену случайно, сказать по правде, ему тоже нельзя было покидать территорию госпиталя, но этот лаз в стене знали все, можно было добежать до лотка, купить жареных пирожков с повидлом.

Слава не доверял никому. Но мысли постоянно путались: сначала он думал одно, понимал, что вроде бы вот ухватил идею за хвостик, но любопытной мышкой мысль ускользала. Мышки такие жили у мамы в саду. Слава очень любил играть с ними в детстве.

А пирожки… Такие пирожки только тут у вокзала продавали, а кормили в больнице скудно. Там-то, у торговки пирожками, матрос и заметил, что новенький разговаривал еще с двумя. Казалось, просто три человека стояли и покупали пирожки, а потом отошли к скамейке, чтобы съесть их, пока горячие. Говорили по-русски. Но как-то неправильно. В них, во всех троих, было что-то неправильное. А потом неожиданно один из собеседников отошел в сторону, сделал странный жест рукой, и тогда Проценко вспомнил. Это было похоже на молнию, вспышку.

Очень характерный замах рукой, как если бы у него в руке была шпага. Слава попятился, отвернулся и постарался скрыться из виду, чтобы его не заметили.

Семь месяцев назад это было, точно. Семь месяцев назад