На излом клинка. Книга первая - Александр Капков

её глазах, объяснял себе необычностью обстановки. Однако я ошибался, Флоранс с присущей ей стремительностью всё решила за меня. Едва мы вошли в комнату, как она подбежала к окну и воскликнула:

– Боже мой, какая красота! В этом году на удивление бурная весна, идите же, Антуан, и посмотрите, какой отсюда открывается вид!

Уловка, старая как мир, мне оставалось только послушно подойти и встать рядом с девушкой, не преминувшей придвинуться ко мне совсем близко. Так, что вместо красот природы я видел перед собой прелестную головку с волосами, поднятыми вверх и удерживаемые в таком положении жемчужной заколкой, завитки на нежной белой шее и вдыхал чудный запах её тела, смешанный с ароматом духов. Неожиданно, она резко повернулась и оказалась в моих объятиях раньше, чем я смог понять, что делаю. Флоранс сама закинула руки мне на плечи и приблизила своё лицо к моему, наши губы встретились, и мы поцеловались. Честное слово, я ещё пытался остановиться, прежде чем окончательно потерял рассудок, но она всё крепче прижималась ко мне, а её губы отвечали всё смелее и смелее. И дальнейшее уже не зависело от моей воли. Опомнился я лишь в тот момент, когда мои пальцы дерзко прикоснулись к шнуровке на ее платье. И тут же острые коготки впились мне в запястье. Я отдёрнул руку и отстранился в недоумении. Флоранс стояла передо мной с бурно вздымающейся грудью, прямо-таки рвущейся из корсажа, со стиснутыми кулачками, а глаза её метали настоящие молнии.

– Вы слишком торопитесь, сударь! – возвестила она стальным тоном. – Я вам не какая-нибудь шлюха. Так, что извольте проявлять уважение к даме!

Эта гневная тирада была так неожиданна в её устах, что я не выдержал и улыбнулся. Она тут же подскочила с явным намерением дать мне пощёчину, но я заслонился и ее удар пришёлся по локтю. Не желая показаться ещё более грубым, я отступил на шаг назад и сказал:

– Сударыня, я виноват перед вами и готов на коленях вымаливать прощение. Если вы считаете, что я заслужил трёпку? Что же? Бейте! Я не стану противиться вам, моей спасительнице и другу. Вы сделали для меня так много, что всей моей жизни не хватит отблагодарить вас. Да и что я могу? У меня ничего нет, я беден и не знатен! Но я желал бы умереть за вас!

Едва дослушав, Флоранс вновь приблизилась и поцеловала меня так нежно и страстно, что я от неожиданности застыл соляным столбом. Затем она отстранилась и отошла к кровати, закрыв лицо руками. Повёрнутая ко мне спина её была такой напряжённой, что я долго не решался ни дотронуться, ни что-либо сказать. Пожалуй, при всём немаленьком моём любовном опыте, я ни разу не был в подобном положении. Флоранс была такой желанной и близкой, и в то же время – такой далёкой. Её поведение – не кокетство, как я подумал в начале. Нас разделяли десятки поколений предков-дворян, предрассудки, царившие в обществе. И она билась в этом замкнутом круге, а я ничем не мог ей помочь. Флоранс сама принимала решение, мне оставалось только с ним согласиться.

– Это вы, простите меня, – произнесла она вдруг, когда я уже отчаялся. – Я должна вам признаться тоже, тем более что сама вызвала вас на откровенность. Вы мне нравитесь и нравитесь давно. С тех самых пор, как я увидела вас на сцене.

Я приезжала в театр ради вас! Но я пыталась бороться с этим влечением. Это тоже правда. Ведь негоже дочери барона засматриваться на простолюдина и комедианта. Пусть даже он отважен и красив. Да, я предупредила вас на балу и мысленно простилась с вами, когда узнала, в чём вас обвиняют. Нет, я не поверила в эту ложь, но чем я могла вас защитить? Только молиться за вас. А когда я нашла вас здесь, в лесу, беспомощного, слабого, я поняла, что все мои усилия были тщетны. Помните, я говорила, что имею свою корысть, теперь вы знаете какую, Антуан.

Она чуть помолчала и сказала совсем тихо:

– Помогите расшнуровать мне платье. Ну, что же, вы?

– Боюсь оскорбить ваши чувства, моя госпожа.

– Тогда я напомню вам слова одной пьесы: «Любовью оскорбить нельзя». Помните?

– О, Флоранс! Флоранс!

10. Реванш

            Я стоял на лужайке невдалеке от павильона, на небольшой поляне, где устроил стрельбище, и смотрел на аккуратное осиновое полено, поставленное стоймя на табурете в двадцати шагах от меня. В верхней его части белел приколотый маленький четырёхугольник игральной карты. Подняв правую руку с пистолетом на уровень груди и слегка поддёрнув мешавшие мне кружевные манжеты своей рубашки, я тщательно прицелился и выстрелил. Полено упало и откатилось в сторону шага на три. Франсуа, маячивший за моей спиной, вприпрыжку подбежал к нему и перевернул.

– Прямо в середину! – крикнул он радостно, размахивая им.

– Поставь обратно, – попросил я его и взял в руку другой пистолет.

– Готово!

– Отойди, пожалуйста.

Я взвёл курок, и выстрел прогремел вновь. На этот раз я тоже подошёл к мишени. Мальчик подал полено, вторая пуля пробила червовый туз рядом с первой, на расстоянии в полдюйма.

– Отличный результат, месье! – Восхитился грум, уставившись на меня преданными глазами. – Позвольте мне зарядить ваши пистолеты!

– Бери, малыш, – я протянул их рукоятями вперёд и сел на табурет, вытянув ноги в щегольских ботфортах и подставив лицо мягким ласкающим лучам утреннего апрельского солнца, лениво наблюдая как Франсуа сноровисто управляется с шомполом и пулями.

Вот уже месяц прошёл с начала моего тайного проживания в охотничьем домике барона де Лумиля. За это время рана на спине затянулась и совершенно перестала меня беспокоить. Живя затворником, я тем не менее, по мере выздоровления, всё больше времени старался проводить на свежем воздухе, позволяя себе длительные и обширные прогулки, особенно после того, как Флоранс привезла мне листок с моими приметами, подходящими любому черноволосому молодому человеку в возрасте от двадцати до тридцати лет среднего роста и сложения. Полиция продолжала поиски, но их энтузиазм, по мнению дочери барона, явно поубавился. Во всяком случае, в городе на листки уже не обращали внимания, слабо надеясь на возможность получить вознаграждение за мою поимку. Да и, честно говоря, узнать меня сейчас было трудновато. Дело в том, что от природы у меня светло-русые вьющиеся волосы и лишь брови по необъяснимому божественному капризу черны как уголь. Подвизавшись на сцене, я красил волосы чёрной краской по вполне извинительной причине: актёр ведь должен нравиться публике, а чёрные волосы придавали