На излом клинка. Книга первая - Александр Капков

вернуть свои деньги, отобранные в плену. Быстро одевшись, я начал обыск со спальни капитана. Найти ее не представляло труда. Это была единственная комната, запирающаяся на замок, а учитывая нравы подчинённых Пелерена, он отнюдь не был лишним там, где хранятся ценности. Ключ висел у капитана на шее на серебряной цепочке. Пришлось повозиться, снимая ее. Как я и думал, ключ подошел, и я вошел в спальню. Она была устроена аскетично, по-солдатски. Кровать с распятием на стене, развешенное кругом оружие, конторка и платяной шкаф. Перерыв всё, включая кровать, я нашёл деньги в углу шкафа, серебряные монеты хранились в увесистом кожаном мешочке, а золотые – в бархатном. Я взял монеты из обоих, таким образом, что их сумма составила приблизительно двести луидоров или четыре с половиной тысячи ливров. В шкафу лежало намного больше, но я только вернул своё и взял небольшой штраф. Я прекрасно понимал, что оставшиеся деньги, скорее всего, разворуют слуги, но ничего не мог с собой поделать. Тогда мне казалось, что я обкрадываю мертвеца.

Вновь закрыв спальню, я вернул ключ на шею капитану. Прощайте господин де Перелен. Я отдаю должное вашей смелости и боевому опыту настоящего солдата. Таким командиром можно гордиться. Скорее всего на темную дорожку грабежа вас толкнула бедность, уважительная для отставника. Но вы пренебрегали человеческими жизнями и плодили горести. Такое не прощается ни на том свете, ни на этом. Я оделся, спокойным шагом вышел из дома и громким голосом потребовал коня. Слуга тотчас вывел его из конюшни и придержал мне стремя. Я дал этому шустрому малому монету за труды и, не удержавшись, сказал, что его ждут в доме. Пока он благодарил меня за щедрость, я вскочил в седло и, удерживая застоявшегося жеребца, рысью подъехал к воротам. Никто не чинил мне препятствий, створки сразу же растворились, и я, дав коню волю, стрелой помчался по дороге.

13. Прощание

       Да, признаться, мой вояж наделал шума! Я славно разворошил это осиное гнездо! Сбитые с толку слуги вначале показали на виконта, утверждая, что это он убил Пелерена. У самого Сен-Жана на этот раз, не было алиби, и разного рода слухи поползли по городу. Упоминалось и моё имя, но так как обо мне давно ничего не слышали, назначить меня ответственным за преступление оказалось делом трудным. В итоге, слуг припугнули, чтобы молчали, а Пелерена для всех сочли жертвой неизвестных злоумышленников. Флоранс, которой я рассказал всё без прикрас, врачуя мои раны, пеняла мне за безрассудство. Однако, признавала справедливость совершённого мной поступка.

– Ты поступил как благородный человек, с этим я спорить не стану. Но сильно рисковал. Капитан мог убить тебя!

– Мог! Значит, я бы погиб в честном поединке. Это хорошая честная смерть. Особенно для беглого актера.

– Но прошу тебя, больше не рискуй так, – попросила она, смахнув слезинку с уголка глаза. – Второй раз такое с рук не сойдёт. Я точно знаю, что тебя ищут повсюду верные люди маркиза с приказом убить. Я слышала, что он разослал нанятых им «браво»16 по ближайшим городам.

– Успокойтесь, сударыня, они меня не найдут. Я хочу только узнать, за что они уничтожили мою жизнь, лишили доброго имени и превратили в бездомного пса. Узнать и наказать.

И тут Флоранс снова меня удивила. Она сказала:

– Антуан, обещай мне, нет, поклянись именем матери и всем святым для тебя, что ты не станешь больше мстить. Прошу!

Она встала передо мной на колени и молитвенно сжала руки. А ее прекрасные лучезарные глаза наполнились настоящими слезами! Мог ли я устоять перед таким даром убеждения? К тому же, Флоранс, того не понимая, непроизвольно затронула самую болезненную струну моего сердца. Я не знал свою мать, даже не знал ее имени. Но разве не молился я за неё, не хранил память о том, что она была и есть на этом свете? Разве я не любил ее в глубине своей души?

Я дал слово Флоранс. Чего ещё можно было ждать от меня? Было время, когда я сожалел об этом, но никогда я не пытался его нарушить, пока она сама, не освободила меня от него.

Весь май я усиленно готовился к новой жизни, и при помощи такой прекрасной учительницы как Флоранс, узнавал о тех мелочах, касающихся этикета, о которых раньше не имел ни малейшего понятия. Флоранс пришлось немало потрудиться над моей манерой употреблять простонародные словечки и выражения, которые я подобрал, скитаясь по свету.

– Тебе необходимо сдерживать себя, дорогой, оставь такие слова прислуге, – учила она меня.

– Я встречал дворян, которые выражались так, что позавидует любой сапожник,

– отбивался я.

– Пойми, надо равняться на образцы, а не на исключения, хотя нам обоим прекрасно известно, что среди высшего света достаточно найдётся и грубиянов, и невежд. Но я хочу, чтобы ты стал украшением дворянства, а не присвоил себе его пороки.

Впрочем, я старался не перечить своей учительнице. Однако частенько бывало, что на строгое замечание я отвечал поцелуем, и урок прерывался на весьма продолжительное время.

– Ты не должен отвечать на заданный тебе вопрос односложно, «да» или «нет», это не вежливо, – втолковывала она мне в следующий раз. – И не ошибайся, Бога ради, в именах и титулах, Сын барона не может именоваться бароном, пока жив его отец. но в третьем лице его можно назвать молодым бароном. Сын графа – виконт, в том случае, если ему выделено отдельное поместье. Я – дочь барона, но не могу называться баронессой. Мой удел носить титул мужа. Но ко мне, как и к моим родителям обращаются со словами «ваша милость». Помни, перепутав титул или имя, ты невольно наносишь оскорбление. Ни один истинный дворянин не совершит подобной оплошности.

Благодаря её настойчивости, я затвердил родословную де Ла Роша как кахетезис. Знал всю родню, в основном дальнюю, ближней не осталось, а также все поколения предков этого достопочтенного семейства. Мне пришлось поменять и почерк, занявшись каллиграфией, словно школяру. Я поднаторел в сочинительстве писем разного рода и попробовал себя в поэзии. И, конечно, не меньше сил я тратил и на упражнения с оружием, фехтуя каждое утро до полного изнеможения. В лучшей форме я не был со времён службы в драгунах. После посещения усадьбы, я не предпринимал длительных прогулок, предпочитая проводить время в павильоне, подальше от греха.

      Флоранс, Флоранс! Она сделала для меня чрезвычайно много, и я буду ей благодарен за это до самой смерти. Не сомневаюсь, что она