Колонна приговоренных - Александр Александрович Тамоников

был психологический прием, направленный, впрочем, не на то, чтобы напугать и заставить говорить этого упрямого и, по всей видимости, идейного немца. Глеб начал весь этот «спектакль» с одной целью — заставить говорить молодого немчика. Страх за жизнь товарища, а значит, и за свою жизнь мог подтолкнуть того к откровенности.

Как бы между прочим Шубин повернул голову и посмотрел на второго немца, который в волнении встал со своего места и теперь широко открытыми глазами наблюдал за действиями Глеба. В глазах молодого немчика Шубин прочитал страх, но не стал задавать ему никаких вопросов, отвернулся и продолжил свое дело. Все так же неторопливо взял первого немца за волосы и, рывком откинув его голову назад, резко приставил ему нож к горлу. Слева — там, где стоял молодой солдатик, — раздался не то вскрик, не то всхлип. Шубин оглянулся, опустил руку с ножом и спокойно спросил молодого немчика:

— Тебе страшно?

Немчик кивнул.

— А ему нет. Он готов умереть за своего фюрера. Так ведь? — На этот раз вопрос был задан тому, кого Глеб все еще продолжал держать за волосы.

Немец и на этот раз промолчал, но видно было, что он боится смерти, потому что лицо его мало чем отличалось цветом от падавшего на него снега, а вот само выражение лица было тем не менее решительным и говорило, что он готов даже к самой мучительной смерти. Ну да, он был готов, но никак не его молодой товарищ, который начал быстро и чуть ли не истерично бормотать:

— Гитлер капут, Гитлер капут, Гитлер капут…

— Ты что-то хотел сказать и тем самым спасти своего товарища? — словно бы удивившись его бормотанию, обернулся к нему Шубин.

— Да-да, я хочу сказать… Я буду с вами откровенен, — посиневшими не то от холода, не то от страха губами проговорил немчик.

— Хорошо, давай поговорим, — улыбнулся Шубин, повернулся к Астафьеву и кивнул ему, указывая на старшего немца. Это был молчаливый приказ увести пленного подальше в сторонку.

Астафьев, надев на пленника шапку, взял его за плечо и увел, но так, чтобы молодой видел: никто его товарища — по крайней мере пока — пытать или убивать не будет.

Глеб подозвал к себе Пиню, который, как он знал, обыскивал немцев перед тем, как им всем надо было уходить вглубь леса.

— Ты у этого пачку сигарет не находил? — кивнул он в сторону молодого немчика.

— Есть такое, — признался Пиня и добавил: — Законный трофей.

— Верни, — протянул руку Шубин. — И развяжи ему руки.

Святослав неохотно вернул ему отнятую у немца початую пачку. Потом подумал немного, достал еще немецкую зажигалку и тоже отдал Глебу. Затем развязал пленному руки и отошел, не торопясь и оглядываясь.

— Кури. — Глеб протянул сигареты и зажигалку немцу.

Тот схватил трясущимися руками пачку и зажигалку и нервно закурил, жадно втягивая дым.

— Как зовут тебя и твоего товарища? — задал первый вопрос Глеб.

— Дитрих. Дитрих Копф, — ответил тот. — А его, — кивнул он в сторону своего старшего напарника, — Люцик Швабе.

— Из какой вы части?

Немчик ответил не сразу. Снова крепко затянулся, откашлялся и только потом назвал номер части и тут же быстро добавил:

— Мы — охрана, мы только охраняем, мы ни с кем не воюем.

Глеб кивнул, словно бы соглашаясь с его словами, и задал следующий вопрос:

— Что охраняем на этот раз?

— Танки, самоходные артиллерийские установки, — нехотя ответил немец.

— Какова общая численность техники и какие именно танки охраняете?

Немец покосился на стоявшего в отдалении под охраной Астафьева товарища, но ответил на вопрос Шубина, назвав не только количество танков и самоходок, но и их основные модификации. Всего, как и предполагал Глеб, получалось чуть больше ста пятидесяти единиц техники. Можно сказать, половина не слишком большого танкового корпуса. Но ведь это только бронетехника, а были еще где-то неподалеку пехота и артиллерия, которая входила в этот корпус, и их количество, похоже, гораздо больше, чем Шубин мог предположить.

— Очень хорошо, — одобрительно кивнул Глеб и задал следующий вопрос, который как раз и касался места нахождения остальных частей корпуса.

Пленный задумался, потом ответил, что понятия не имеет, где они.

— Мы торчим возле этого холма с самого октября, — сказал он. — Нас никуда не отпускают, даже в село.

Потом рассказал, что продукты — в основном сухой паек, концентраты — и все остальное, необходимое для солдат, в том числе и сама бронетехника и снаряды к ней, были завезены еще до того, как его часть привезли на этот объект. До них тут были, как он слышал, охранные части СС, которые оцепили весь район и никого, пока шли строительные работы, не подпускали даже близко к холму и его окрестностям.

— Можешь мне рассказать, как устроены ваши… ну, не знаю, как назвать, окопы или ходы? Идут ли они вокруг холма или расположены только с одной стороны? Расскажи, как они устроены и где находятся машины, — велел Шубин.

Немец смял докуренную сигарету, бросил ее в снег и снова посмотрел в сторону своего старшего товарища, закусив при этом нижнюю губу. Видимо, раздумывал, стоит ли ему сразу все как есть рассказывать или, может, поторговаться.

— Что с нами будет? — после некоторого колебания спросил он Шубина.

— А сам ты как думаешь? — поинтересовался Глеб, в свою очередь. — Вас к нам никто в гости не звал. Сами пришли, и не в гости, — усмехнулся он.

Пленный молчал.

— У вас сейчас есть только один выбор. — Шубин решил быть откровенным. — Умереть быстро и умереть медленно. Мы вас в плен брать не будем. Сам должен понимать, что и вести вас далеко, и отпускать вас нам никак нельзя.

— Нас хватятся, начнут искать, — резонно заметил немчик, — и найдут. И нас, и вас.

По нему было видно, что он уже успокоился и, похоже, после честного ответа Шубина смирился со своей участью.

— Вас найдут, это точно, — согласился Глеб. — Я об этом позабочусь. Вот только что они подумают, когда увидят твоего товарища мертвым, а тебя живым и невредимым? Кстати, забыл добавить, что застрелен он будет из твоего оружия. Да. Так вот.

— Это подло, — пробормотал пленный.

— Это ты сейчас говоришь о подлости и справедливости? — усмехнулся Шубин. — Ты, который пришел на чужую землю и начал подло убивать безоружных стариков, женщин и детей? Ты считаешь это правильным и справедливым?

Немец молчал, опустив голову, и вдруг, неожиданно для Шубина, расплакался, закрыв ладонью глаза. Глеб подошел к нему и сказал:

— Совесть слезами не очистишь, а вот добрым делом… Ты должен мне все