Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Потом — Соколов.

Иванов, Волков и двое крепких, коренастых матросов осторожно отцепили ремни, подняли брезентовый кокон с нарты. Несли на руках, переступая по шатким, скользким сходням, спотыкаясь, но не роняя, не позволяя себе ни одного лишнего движения. Ковалева шла вплотную рядом, одной рукой придерживая флягу с водой, другой готовая подхватить, если понадобится, не сводя глаз с лица Соколова. На мостике, у самого люка, его приняли санитар с красным крестом на нарукавной повязке и еще один матрос. Соколова мгновенно, ловко унесли вниз, вглубь корабля, где была переборка лазарета, где было тепло, сухо и, возможно, еще был шанс на спасение.

Затем поднялись остальные.

Иванов, опираясь на плечо матроса, ковылял, как раненый медведь, тяжело дыша, но стараясь держаться прямо. Волков, прижимая левую руку, наступая на правую ногу с усилием, но стараясь идти ровно, чтобы не показать слабость перед матросами. Ковалева, обернувшись в последний раз к брошенной нарте, к пустой, белой, безжизненной снежной пустыне за спиной, из которой они только что вырвались.

Петров оставался на льду последним. Он стоял у сходен, глядя на двух матросов, уже подбежавших к брошенным снегоходам. Они ухватились за первый снегоход, навалились плечами, толкая его к черной воде. Машина нехотя съехала с ледяного припая, задирая лыжи, и с тяжелым, глухим всплеском ушла в полынью, исчезая в черноте. За ней — второй. Потом матросы подбежали к нарте, перевернули ее, столкнули следом. Брезент, ремни, деревянные дуги — все ушло под лед, в темную воду, унося с собой последние следы их пребывания.

Петров шагнул на сходни. В лицо ударил теплый, спертый воздух из открытого люка, смешанный с запахом солярового масла, пота, машинного масла, нагретой резины и еще чего-то родного, почти забытого — запаха жизни. Он нырнул в черноту, переступая через комингс, и чьи-то руки подхватили его, повели по узкому проходу между переборками, заставленными ящиками и приборами.

Сзади уже гремели задраиваемые крышки люков, звенели команды, нарастал гул дизелей, готовых дать ход. Щ-402 уходила под лед, унося с собой пятерых, которые сделали невозможное.

В рубке, когда люки были уже закрыты и лодка начала погружение, Петров нашел свободный угол у переборки, присел на рундук, обитый искусственной кожей, и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Штильнера — холодные, бледно-голубые глаза, бледная кожа, пузырьки алой крови на губах. И стрелки таймера. И три зеленые ракеты в полярном небе. И черная вода полыньи, принявшая их сигнал и их снегоходы.

Кто-то тронул его за плечо. Он открыл глаза — рядом стоял командир лодки капитан 3-го ранга Орлов, протягивал металлическую кружку, обернутую в чистую холстину, с чем-то горячим, от чего валил пар.

— С прибытием, майор, — сказал Орлов негромко, но в наступившей тишине его голос прозвучал отчетливо. — У вас там, наверху, ад кромешный. Мы уж думали, не дождемся. Третий час вас ждем на перископной глубине, лед шоркает по корпусу — не дай бог кто услышит. Но дождались.

Петров взял кружку, обжег пальцы, но не почувствовал боли — онемели окончательно. Сделал глоток. Чай был сладким, обжигающим, с привкусом дыма, металла и еще чего-то неуловимого. Это был лучший чай в его жизни.

— Связь с базой есть? — спросил он, отставляя кружку, чтобы не расплескать от дрожи в руках ее содержимое.

— Через час будем в зоне уверенного приема, — ответил Орлов, присаживаясь рядом на корточки, чтобы не мешать проходящим матросам. — Передадите все что нужно. А пока — отдыхайте. Ваших уже разместили, раненого в лазарет унесли, женщину-снайпера — в кают-компанию, мужиков — в торпедный отсек. Все живы, все целы. Вы только допейте чай, майор. И поспите. Здесь тепло.

Петров кивнул и снова закрыл глаза.

Лодка уходила на глубину, унося их от ледяного ада, от затонувших снегоходов, от базы «Нордлихт», превратившейся в воронку во льду, от бесконечной белой пустоты, которая едва не забрала их всех. Впереди был Мурманск, доклад, госпиталь для Соколова и новые цели, обозначенные в картах Штильнера, — «Нордлихт-2», «Нордлихт-3», новые точки на карте, новые задания.

Но это будет завтра. А сейчас была только темнота отсека, ровный, убаюкивающий гул дизелей, тишина, которую не нарушал вой ветра, и тепло, медленно возвращающееся в закоченевшее тело. Петров сделал еще глоток, поставил кружку на пол у ног, откинул голову на холодную стальную переборку и провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на потерю сознания.

Рядом, в соседнем отсеке, Ковалева сидела на узкой койке, глядя в одну точку, и никак не могла согреться, хотя под бекешу ей сунули две грелки и закутали в одеяло. Иванов уже храпел на рундуке, разметав руки, не реагируя на толчки и шум. Волков, прежде чем лечь, проверил свою рану, поморщился, перевязал сам, как умел, и только потом разрешил себе упасть на койку и закрыть глаза.

А в лазарете, в белом свете хирургической лампы, двое корабельных фельдшеров и пришедший в себя от усталости судовой врач боролись за жизнь Соколова. Резали бинты, ставили капельницы, вводили препараты, слушали сердце. И кажется, побеждали.

Щ-402 шла на юг, оставляя за кормой полынью, уже затягивающуюся молодым льдом, и белые торосы, в которых навечно осталась база «Нордлихт».

Глава 18

Мурманск, объект «Причал». 24 августа 1943 года. 19:00

Стальной корпус «Щуки» с глухим стуком притерся к деревянным сваям пирса. Звук был настолько чужим после рева метели и оглушительной тишины подледных глубин, что Петров непроизвольно вздрогнул. Капли косого мурманского дождя стекали по холодному алюминию кейса. Не стучали, а расплющивались в жирные пятна, смешиваясь с копотью, соляным налетом и следами его собственных пальцев. Он стоял на мокрой, покачивающейся палубе, прижимая кейс к груди левой рукой. Правая, с тугой марлевой повязкой на запястье, висела плетью. Боль была тупой, фоновой, как шум в ушах после близкого взрыва.

Запах горелой резины от обмоток, пота, пригари, йодоформа и металлической сырости отсека не выветрился за двое суток в стальной утробе лодки. Он въелся в шерсть бекеши, в кожу. Петров видел, как его дыхание, еще привыкшее к арктическому морозу, вырывалось густым паром в сыром августовском воздухе. Над водой висела изморось — значит, около нуля плюс-минус пять градусов.

С пирса, разбрызгивая воду из луж, поднялись двое. Не моряки. Синие шинели с малиновыми петлицами, фуражки с синими околышами. Один — молодой лейтенант с гладко выбритым, напряженным, как барабанная пластина, лицом. Второй