Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Глава 17

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. 21 августа 1943 года. 03:00

Ветер не дул. Он бил. Плотными, мощными порывами. Двадцать, а то и больше метров в секунду. Он срывал с гребней торосов не поземку, а целые пласты снежной пыли и швырял их в лицо, впихивал за воротник, набивал в рукава, забивался под маску, заставляя щуриться и дышать ртом, рискуя обжечь горло.

Петров сидел за рулем головного снегохода, вцепившись левой рукой в руль. Правую он держал на груди, согнутой в локте и прижатой к телу под бекешей и ватником. Кисть не слушалась. Запястье, распухшее после схватки в бункере, превратилось в чужой, горячий шар, будто пришитый к руке. Каждый удар пульса отдавался в виске четкой, тупой болью. Он попытался пошевелить пальцами — ноль. Только глухое, ватное онемение, поднимающееся выше, к локтю. Хорошо. Если бы пошла боль — значит, нервы живы. А так — перелом или сильный вывих. Заживет, если успеют до гангрены. Сейчас некогда думать об этом.

Сзади, в двадцати метрах, тяжело урча мотором, полз второй снегоход, который вел Иванов. За ним, на коротком буксирном тросе, скользила нарта-волокуша. Трос был натянут в струну, иногда провисал, когда нарта проваливалась в снежную яму, и тогда Иванов сбрасывал газ, давая полозьям выбраться.

На нарте, привязанный к поперечным дугам, лежал Соколов — закутанный в спальный мешок, сверху обернутый брезентом и притянутый ремнями так, чтобы не смещаться при кренах и рывках. Рядом с ним, на корме нарты, устроилась Ковалева, вцепившись одной рукой в дугу, другой прижимая к себе кейс с «Энигмой». Ее винтовка лежала поперек колен, пристегнутая ремнем к бедру. Каждые пять минут она наклонялась к лицу Соколова, отгибала край брезента, смотрела, дышит ли, не посинел ли. Пар изо рта был слабым, едва заметным, но был. Значит, жив.

Волков, сидевший за спиной Петрова, то и дело оборачивался, контролируя нарту. Левое плечо, туго перетянутое свежими бинтами, ныло ровной, фоновой болью, на которой уже можно было работать. Рука двигалась — значит, сухожилия целы, кость не задета. Повезло.

Петров взглянул на часы, прижимая их к груди, чтобы ветер не задувал стекло, чтобы свет не выдал их случайному наблюдателю. 04:15. До рандеву — час сорок пять минут. Шестнадцать километров по карте, по прямой. В реальности, с учетом торосов, трещин, объездов, — все двадцать. Если двигатели выдержат. Если топливо не кончится раньше. Если Соколов доживет.

Он считал про себя: восемнадцать километров в час — нормальная крейсерская скорость по ровному льду. Сейчас они шли от силы десять — двенадцать. Значит, полтора-два часа. Впритык.

Двигатели выдерживали. Работали натужно, с хрипом, иногда чихали, захлебывались на подъемах, но тянули. Волков перед выходом проверил их, заменил свечи на те, что снял с разбитой машины, залил масло, которое удалось слить с пробитого бака. Четыре литра бензина во втором снегоходе — этого должно было хватить впритык, если не гнать и не перегружать. Он прикинул в уме: расход по целине — около литра на три-четыре километра. Значит, пятнадцать — восемнадцать километров запаса. До полыньи должно хватить. Должно.

Они шли не напрямую. Волков вел, ориентируясь по компасу и по памяти, выбирая путь между торосами, обходя трещины, которые в белой мгле были почти не видны. Иногда приходилось делать крюк в полкилометра, чтобы обойти свежий разлом — черную, дымящуюся паром полосу, которая могла разверзнуться в любой момент. Иногда снегоходы проваливались в рыхлый снег, зарываясь гусеницами по ступицу, и тогда все, кроме Соколова, спрыгивали и толкали, упираясь плечами в нарту и сиденья, матерясь сквозь зубы, хватая ртом ледяной воздух.

Первый раз нарта застряла через двадцать минут после выезда. Полозья ушли в глубокий, рыхлый снег между двумя торосами, и снегоход дернулся, но не смог вытащить груз. Иванов сбросил газ, спрыгнул, подошел, выругался — грубо, длинно, с чувством. Волков уже ковылял к нему, придерживая больное плечо. Петров заглушил мотор, подошел.

— Поднимаем с двух сторон, — скомандовал он. — На счет три. Ковалева, не слезай, держи Вихря.

Они уперлись — Иванов слева, Волков справа, Петров сзади, толкая нарту в полозья. На счет три рванули, снегоход взревел, гусеницы взметнули снег, и нарта выскочила из ямы, чуть не перевернувшись набок. Ковалева успела перехватить дугу, удержать равновесие.

— Пошли дальше. — Петров выдохнул пар и полез обратно на сиденье.

Соколов лежал неподвижно. Только слабый, прерывистый парок из-под края брезента показывал, что он еще дышит. Ковалева проверяла его каждые десять минут — наклонялась, прикладывала пальцы к шее, искала пульс, слушала дыхание, смотрела на цвет лица. Пульс был слабым, нитевидным, частым — под сто двадцать. Дыхание поверхностное, с хрипом. Температура, судя по горячей коже на шее, зашкаливала. Сепсис шел полным ходом. Она ничего не говорила. Только плотнее запахивала брезент, пытаясь сохранить последнее тепло, и машинально считала минуты до полыньи. Если не довезет — не простит себе никогда.

Волков, несмотря на раненое плечо, то и дело обходил нарту, проверял крепления, подтягивал ремни, поправлял трос. Работал молча, сосредоточенно, не обращая внимания на боль. Только когда особенно сильно дергало, останавливался на секунду, закусывал губу, ждал, пока отпустит, и снова брался за дело. Один раз Петров заметил, как он, думая, что никто не видит, сунул руку за пазуху и прижал к телу, пытаясь согреть. Пальцы на левой руке побелели — начиналось обморожение. Ничего, в лодке отогреют.

Иванов вел вторую машину ровно, без рывков, стараясь экономить топливо и не перегружать двигатель. Он сидел, вцепившись в руль, низко пригнувшись к приборной панели, чтобы ветер меньше бил в лицо. Из-под маски торчал только кончик носа — красный, обветренный, с белым пятнышком на кончике. Тоже начиналось обморожение. Он не обращал на него внимания.

Петров считал минуты. 04:30. 04:45. 05:00. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль: двадцать километров, час сорок пять минут, скорость двенадцать километров в час, успевают, должны успеть, успеют, должны, черт возьми, успеть.

Когда до полыньи, по расчетам Волкова, оставалось около трех километров, двигатель второго снегохода начал чихать. Сначала редко, потом все чаще. Иванов сбросил газ, прислушался — мотор работал с перебоями, захлебывался, терял обороты, потом снова выравнивался, но ненадолго.

— Топливо кончается! — крикнул он, обернувшись к Петрову.

Голос сорвался на ветру, но Петров понял по жесту, по тому, как Иванов указал на бак и покрутил пальцем.

Петров поднял руку — стоп. Оба снегохода замерли. Он спрыгнул