Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

class="p1">— Документация здесь. — Петров расстегнул полушубок левой рукой, с трудом высвободил портфель Штильнера. Кожаный, добротный, с монограммой «O.v.S.» на крышке. Один угол был опален до черноты, кожаный ремешок перебит осколком и сшит суровыми нитками.

Первый специалист взял портфель. Расстегнул пряжку. Извлек толстую папку с готической надписью SONNENBLUME[15]. Раскрыл. Его глаза за линзами очков пробежали по первой же странице. На его лице не дрогнул ни один мускул, но зрачки резко сузились. Он молча кивнул полковнику Семенову.

— Начинайте опись и первичный анализ, — отдал распоряжение Семенов. — Майор Петров подпишет протокол изъятия.

Полковник достал из своей картонной папки два отпечатанных бланка протокола изъятия особо важных трофеев. Разложил их на втором столе. Достал чернильную ручку, поставил рядом:

— Майор. Внимательно заполните графы. Особенно опись вложений.

Петров взял ручку левой рукой. Пальцы, онемевшие от холода и усталости, не слушались. Первые буквы в графе «Сдал» вышли корявыми, плывущими. Он стиснул зубы, заставил кисть работать. Подпись «Майор Петров И. В.» в итоге выглядела угловатой, почти детской. Пока он писал, его внутренний взгляд просматривал лица, мелькнувшие на пирсе. Комендант порта — полковник интендантской службы, отвел глаза, слишком поспешно сверяя бумаги с помощником. Начальник медслужбы — капитан второго ранга, его взгляд скользнул по носилкам с Соколовым и убежал в сторону. Кто из них сидел за одним столом с Савельевым? Кто получал от него особые распоряжения по обеспечению? Система была заражена, и антитела — вот эти люди в штатском — только начали свою работу. Доверять нельзя никому.

Полковник Семенов заполнял свою часть протокола — графу «Принял». Его почерк был безупречным, каллиграфическим, без единой помарки или кляксы. Петров наблюдал краем глаза, как молодой специалист в белых хлопчатобумажных перчатках снимает с «Энигмы» роторы, аккуратно нумерует их мелком на столе, укладывает в индивидуальные гнезда специального футляра. Машину потрошили здесь, в тускло освещенной комнате, с холодной, расчетливой профессиональностью.

— Распишитесь здесь. — Семенов указал пером на нижние строки обоих экземпляров. — И здесь. Заверим печатями.

На стол легла массивная латунная печать. Первый специалист нагрел ее над пламенем спиртовки, подул на оттиск. Прижал к бумаге, рядом с подписью Петрова, с сильным, уверенным нажимом. Сладковатый запах повис в воздухе. Оттиск получился четким: ОК ГУКР СМЕРШ. НЕ РАЗГЛАШАТЬ.

Петров поставил последнюю подпись в журнале регистрации входящих ценностей. Отложил чужую ручку. Его собственная, карандаш «Полиграф» с колпачком от гильзы, лежала в нагрудном кармане, у сердца. Он расстегнул клапан, проверил пальцем ее ребристый корпус и застегнул карман на все пуговицы.

В этот момент за матовой стеклянной вставкой в верхней части двери промелькнули две тени. Затем еще одна. В коридоре послышались шаги. Не обычные, суетливые шаги служащего канцелярии, а тяжелые, мерные, разбитые на такт. Две пары сапог. И между ними — шаркающие, волочащиеся звуки.

Петров, уже поднявшийся было со стула, замер. Полковник Семенов, складывавший протоколы в папку, не поднял головы, но его пальцы на секунду остановились. Дверь в коридор была приоткрыта. Звуки приближались.

И вот они прошли. За стеклом, в размытом контуре, промелькнули двое конвоиров в синих фуражках с малиновыми кантами. Между ними — фигура в расстегнутой шинели без ремня, в помятой, грязной форме. Погоны на шинели были сорваны, от них торчали клочья ниток и следы клея. Лицо, хоть и опухшее, было тем самым, что Петров видел на фотографии из дела Абакумова. Капитан 3-го ранга Савельев. Предатель.

Он шел, сгорбившись, не поднимая головы, шаркая стоптанными сапогами по линолеуму. Один из конвоиров что-то бросил ему через плечо, короткое, неразборчивое, но по тону — грубое, унизительное. Савельев вздрогнул, как от удара током, и ускорил шаг, на миг повернув голову к двери кабинета. Его взгляд, мутный, абсолютно пустой, скользнул по матовому стеклу, нашел щель у косяка — и встретился с глазами Петрова.

В этом взгляде не было ни ненависти, ни страха, ни даже вызова. Только полная, бездонная пустота. Банкротство души, достигшее такой глубины, где уже не остается ничего человеческого. Как трещина во льду, уходящая в черную, безвоздушную бездну океана. Потом его увели. Шаги затихли в дальнем конце коридора, растворившись в гуле системы.

В кабинете установилась тишина. Полковник Семенов, не оборачиваясь, аккуратно, с филигранной точностью сложил оба экземпляра протокола в свою папку, защелкнул замок.

— Процедура передачи особо важных трофеев завершена, майор. Ваша группа направлена в санпропускник, затем в госпиталь для медицинского обследования и лечения. О дальнейших указаниях командования вам будет сообщено официально.

Петров стоял, не отрывая взгляда от пустого, матового стекла двери. На алюминиевом кейсе, теперь пустом, последние дождевые капли растеклись, высыхая, оставляя призрачные разводы. Вкус на его языке был горьким, как пепел и медные монеты. Не вкус победы.

Триумфа не было. Только глухая пустота. Холодное, безрадостное удовлетворение арифметика, сложившего верный, безошибочный итог. И осадок. Густой, черный осадок предательства, который теперь навсегда останется в легких, замешавшись на кристаллах арктического инея и гари.

Работа закончена. Но война — нет.

Глава 19

Мурманск, объект «Управление “Смерш”». 25 августа 1943 года. 07:00

Холод в кабинете был иным. Не арктическим, не пронизывающим до костей, а затхлым, застойным. Он исходил от сырых стен бывшей школы и смешивался с запахом махорочного дыма, пропотевшего сукна и ржавой железной печки-буржуйки в углу. Петров сидел на стуле с твердой спинкой, ощущая ее давление на позвонки через тонкий ватник. Правая рука от запястья до локтя была закована в гипс, тяжелая и чужая, лежала на колене. Левая — на столешнице из неструганых досок, рядом с карандашом «Полиграф» 2Т. Карандаш лежал строго параллельно краю стола.

Через стол сидел полковник Уваров. Лицо — как топографическая карта трудного рейда: сеть морщин у глаз, глубокие борозды от носа к жестко сжатому рту. Глаза цвета свинцового неба за запотевшим окном.

— Ознакомился? — Голос у полковника был низким, с хрипотцой, как у всех, кто долго командовал на ветру.

Петров кивнул на папку с протоколом.

— Мнение? — Уваров потянулся к пачке «Беломора», вытащил цигарку, но не закурил, начал вертеть ее в толстых пальцах.

— Расчет. Не паника, не жадность. Инженерный расчет, — сказал Петров.

Свой голос он слышал со стороны: ровный, без интонаций, как при докладе по рации.

— Точнее не скажешь. — Уваров отложил цигарку. — Но расчет не только за свою шкуру. Он ставил на то, что война упрется в пат к сорок четвертому. Что будут торги. И что Арктика станет разменной монетой. Тот, кто контролирует ее сейчас, будет иметь слово в новых границах. Он готовился к миру, майор. К миру, в котором у него