Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Иванов вывернул руль вправо, перенеся вес тела на правую лыжу. Лыжа зацепилась за край расщелины, скользнула по нему, соскользнула в последний момент. Снегоход накренился под опасным углом, едва не перевернулся через левый борт. Иванов перенес вес обратно, на центр, выровнял почти падением в правую сторону. Они проскочили. Задняя гусеница отбросила в трещину комья снега и льда. Звук падения не донесся.

Только теперь до них докатился звук. Не грохот. Не рев. А что-то большее — низкочастотный гул, исходящий отовсюду сразу. Будто сама Арктика застонала от боли. И следом — хруст. Множественный, нарастающий, словно ломались кости планеты. Тысячи тонн льда перемалывались в крошку, бетон дробился в пыль, металл рвался.

Петров обернулся в последний раз, через боль в шее. Башни маяка не было. На ее месте — только поднимающийся столб снега, пыли и дыма, смешанных в одно серо-черное месиво. Он поднимался не быстро, а тяжело, нехотя, будто земля выплевывала то, что проглотила. Контуры развалин не просматривались — только эта клубящаяся туча, уже начинавшая рассеиваться на ветру, разрываемая на клочья, уносимая на северо-восток.

Серия подземных толчков прокатилась следом, как афтершоки после землетрясения. Лед снова заходил ходуном. Где-то ближе к эпицентру, в трехстах метрах левее, огромная плита льда — размером с дом — приподнялась на гребне волны, переломилась пополам с сухим треском, как сухарь, и рухнула в образовавшуюся расселину. Всплеск черной соленой воды на секунду, потом замерзший туман от контакта с воздухом минус двадцать пять. Грохот донесся с опозданием, приглушенный расстоянием и воем ветра.

Иванов сбросил газ, но не остановился. Снегоход шел теперь по неровной, разбитой поверхности, подскакивая на мелких торосах, созданных взрывом. Трещины веером расходились от эпицентра, некоторые уже заполнялись черной ледяной водой, которая замерзала на глазах, образуя серую, мутную корку с белыми прожилками.

Волков догнал их, сравнялся со стороны правого борта. Его лицо под маской было бледным, восковым. Глаза широко раскрыты, смотрели не на Петрова, а сквозь него, в пустоту за спиной. Он что-то крикнул, губы шевельнулись под маской, но слов не было слышно. Просто показал большой палец вверх — жест более автоматический, чем осознанный. Рука дрожала, палец подергивался. Петров кивнул. Коротко. Попытался поднять правую руку, чтобы ответить тем же. Плечо поднялось, локоть согнулся, но пальцы не сжались. Кисть висела как чужой, тяжелый груз на тросике сухожилий. Боль отступила окончательно, сменившись ледяным, страшным онемением, которое ползло вверх по предплечью к локтю. Он протолкнул руку за ремень кейса, прижал ее к телу, пытаясь согреть остатком тепла от груди и живота. Чувствовал только давление ремня, не тепло, не холод — ничего.

Иванов снова прибавил газу, плавно, без рывка. Они уходили от места взрыва, оставляя за спиной догорающую базу, вернее, то, что от нее осталось. Снег уже затягивал следы гусениц, заметая доказательства их присутствия. Через час от следов не останется ничего, кроме едва заметной вмятины в насте. Метель, которая до этого казалась помехой, теперь стала союзником — белой стеной, скрывающей их от любого наблюдателя, с земли или с воздуха. Белый шум, белый мрак, белое забвение.

Иванов притормозил снегоход, Волков подъехал следом. Петров слез со снегохода. Ноги подкосились, он едва устоял, ухватившись за сиденье левой рукой. Правую он не чувствовал вовсе — она висела плетью. Подошел к Волкову, заглянул в лицо. Лейтенант был бледен, на лбу испарина, но глаза смотрели ясно.

— Жив? — коротко спросил Петров.

— Дышит пока, — ответил Волков, криво усмехнувшись.

Иванов уже вытаскивал из вещмешка ракетницу и три зеленые ракеты. Передал Петрову. Тот вставил первую ракету, взвел курок, поднял руку вверх. Выстрел. Зеленая звезда взмыла в серое небо, прочертив яркую дугу, и медленно погасла. Вторая. Третья.

Три зеленые вспышки в полярных сумерках — сигнал для Ковалевой: «Мы живы. Трофеи взяты. Возвращаемся».

— Теперь заметаем следы. — Петров убрал ракетницу. — Идем не напрямую. Петлями, чтобы сбить возможную погоню. Держаться за мной.

Он снова забрался на снегоход, пристроил кейс между ног. Иванов помог Волкову перебраться в коляску, накинул страховочный ремень поверх бекеши. Волков застонал сквозь зубы, но кивнул: готов.

Они тронулись. Петров вел снегоход, сворачивая то влево, то вправо, пересекая собственный след под прямым углом, забираясь в гряды торосов, где гусеницы оставляли менее заметный след на старом, плотном насте. Двигатели работали на пределе, топливо таяло на глазах, но он гнал группу вперед, заставляя себя не думать о том, хватит ли его до грота.

Они ехали молча. Только рев моторов, да вой ветра в ушах, да скрип гусениц по насту, да собственное дыхание — хриплое, с присвистом на вдохе. Петров прижался лбом к спине Иванова, закрыл глаза. Веки налились свинцом. Мышцы не горели, а были холодной, инертной массой. Движения стали автоматическими, без участия сознания. Он просто существовал, точка в белизне. Каждый сустав ныл от холода и перегрузок. В голове — тихий, методичный подсчет потерь, словно в ведомости после боя. Запястье: вывих или перелом, функция потеряна, требуется шина. Ребра: ушиб, возможно, трещина, боль при дыхании. Ожог на груди: площадь с ладонь, глубина — вторая степень, нужна мазь и стерильная повязка. Волков: травма ноги, ходит с трудом, нужна фиксация. Иванов: внешне цел, но держится слишком прямо, слишком жестко — либо напряжение, либо скрытая травма. Боезапас: на исходе. Топливо: осталось на сколько? Связь: рация у Соколова. Провизия: на день, может, два. Путь назад: тридцать километров до грота, потом — к точке эвакуации, если подводная лодка придет.

Он думал о Соколове. О Ковалевой. В ледяном гроте, в тридцати километрах отсюда по прямой. Там тихо, там холодно, там ждут. Думал о том, увидит ли Соколов зарю после операции. О том, сколько крови он потерял тогда, на плато. О том, хватило ли у Ковалевой медикаментов, хватило ли сил одной охранять раненого и вести наблюдение. Думал о том, что теперь у них есть доказательства. Шифровальная машина, четыре ротора. Документы Штильнера в портфеле. Список с его фамилией на третьей строке, с фамилиями других на последующих. И карты. Значит, это не конец. Это только начало. После грота — доклад, эвакуация, новый инструктаж, новая цель. Бесконечность.

Но все это было где-то там, в будущем, за горизонтом этой метели, за белой стеной. Сейчас была только белизна. Бесконечная, всепоглощающая. И холод, который проникал сквозь обгоревшую одежду, сквозь кожу, сквозь плоть — прямо в кость. Холод, который стирал все: боль, страх, даже мысли. Оставался только инстинкт. Двигаться. Дышать. Не останавливаться. Вести группу. Нести