Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Тик.

02:59.

Так.

Звук был на удивление громким, чистым, металлическим. Он перекрывал низкий гул трансформаторов, вой сирены, доносящийся снизу, и даже собственный свист в ушах Петрова. Из черного ящика на стол упал последний лист бумаги, тлеющий по краям, испещренный строками машинописного текста и готическими рукописными пометками.

Петров не стал поднимать свой пистолет-пулемет. Дистанция — три метра. Меньше. Немец уже целился — не из пистолета, а глазами, вычисляя траекторию, оценивая противника. Время на прицеливание и выстрел отсутствовало. Любая задержка — смерть.

— Halt! Stehenbleiben![10] — крикнул Штильнер. Голос был хриплым от дыма, но абсолютно четким, без тени сомнения. — Legen Sie die Waffe ab![11]

Пистолет начал подниматься, ствол искал центр массы — грудь Петрова.

Петров бросился — не в сторону, не назад к укрытию, а вперед. Он резко опустился в глубокий присед, почти сел на пятки. Выстрел ударил прямо над его макушкой. Пуля, попав в бетонную стену за его спиной, отрикошетила с пронзительным визгом. Осколки бетона и штукатурки осыпались на спину, на шею, забравшись под воротник.

Он уже был в полутора шагах. Его левая рука, все еще сжимающая цевье оружия, рванула вверх по диагонали, чтобы сбить пистолет, но Штильнер был быстр и опытен. Он не отпрянул, а сделал короткий шаг назад, и его левая рука, слетев с крышки ящика, нанесла короткий, хлесткий удар ребром ладони по внешней стороне запястья Петрова.

Боль, острая и жгучая, как удар током, пронзила лучезапястный сустав. Пальцы левой руки на миг ослабли, почти разжались. Но импульс, вес тела, инерция движения — все это было уже не остановить. Петров, продолжая падать вперед по инерции, выставил вперед правую ногу, целясь коленом в пах противника.

Штильнер извернулся, принял удар напряженным бедром. Раздался глухой стук, немец крякнул от боли, но устоял, сделав еще полшага назад, упираясь спиной в край стола. Его левая рука мелькнула снова — и в ней блеснул узкий клинок стилета.

Петров боковым зрением увидел движение стали. Он не стал отскакивать — расстояние было критическим. Вместо этого он подал корпус вперед и вправо, подставляя под удар менее уязвимую и защищенную ватником грудь. Острие прошло по дуге, распоров маскировочный халат и ватник на груди, царапнув по ребрам. Холодок стали, затем жгучая полоса боли — не глубокая, но широкая. Немец рванул клинок на себя, пытаясь зацепить ткань и развернуть, превратить царапину в рваную рану.

Петров поймал запястье немца, держащего стилет, своей травмированной левой рукой. Боль в запястье превратилась просто в информацию: «Хват ослаблен. Кости целы. Держу». Он вкрутил в захват весь вес своего тела, заставив Штильнера наклониться вперед, потеряв равновесие. Одновременно правой рукой, все еще сжимавшей пистолет-пулемет за ствольную коробку, он нанес короткий, рубящий удар прикладом снизу вверх по лицу противника. Дерево приклада, окованного стальной пластиной, встретилось с костью с глухим, мокрым стуком. Штильнер ахнул, его голова откинулась назад. Из разбитого носа хлынула темная кровь, заливая рот и подбородок. Стилет выпал из ослабевших пальцев, звякнул о бетонный пол и откатился под стол.

Но правая рука немца, держащая «люгер», все еще работала. Шок от удара, боль — все это отступило перед волей и тренировками. Штильнер, пошатываясь, отбросил Петрова рывком и выстрелил почти в упор, с расстояния в полметра. Пламя и дым вырвались из ствола, ослепив на миг. Петров почувствовал, как пуля прожгла ватник у самой подмышки, обжигая кожу как раскаленным прутом. Ожог. Не сквозное ранение. Воздух пропах паленой шерстью и собственной кожей.

Он рванул снова, теперь уже целясь именно в оружие, в источник угрозы. Его пистолет-пулемет описал короткую дугу, и стальной приклад с силой, умноженной яростью и адреналином, пришелся по кисти Штильнера, сжимавшей пистолет. Кость хрустнула явственно, болезненно. Не просто треснула — сломалась. «Люгер» вырвался из пальцев, отлетел в угол, ударился о стойку с аппаратурой и упал на пол.

Штильнер, хрипя и давясь кровью, отступил к столу, спиной к прибору с красными проводами. Его правая рука беспомощно повисла, пальцы неестественно выгнулись. Левой рукой он потянулся к большой, выпуклой красной кнопке на корпусе прибора — ручному дублеру детонатора.

— Nein[12]! — прохрипел он сквозь хрип и кровь. — Du kommst zu spät… Sieg… ist eine Illusion[13]…

Палец был в сантиметре от кнопки. Петров прыгнул. Не пытаясь схватить руку — не успевал. Он сбил немца со стула, оторвал его от стола, вложив в удар весь остаток сил. Они вместе рухнули на пол, перекатываясь в облаке пыли, осколков стекла от разбитых ламп и разлетевшихся бумаг.

Штильнер, оказавшись сверху, вцепился здоровой левой рукой Петрову в горло поверх шерстяной маски. Пальцы, сильные, как стальные клещи, впились в шею, ища кадык, сонные артерии. Темнота поплыла перед глазами, в ушах зазвенело. Петров из последних сил уперся коленом в солнечное сплетение немца и давил всем своим весом, пытаясь вывернуться из хватки. Воздух с хрипом и бульканьем вырвался из легких Штильнера, его тело изогнулось, хватка на миг ослабла. Петров рванул головой в сторону, высвободил горло. Его правая рука нащупала на поясе, под разорванным маскировочным халатом, рукоять ножа НР-40. Он вырвал нож из ножен, не размахиваясь, коротким тычковым движением снизу вверх, вонзил его под ребра, в место, где не было ни пуговиц, ни ремня, только ткань халата и ватника. Сталь вошла мягко, почти беззвучно, встретив на глубине пару пальцев упругое сопротивление мышц, а затем провалившись дальше, в мягкие ткани. Штильнер вздрогнул всем телом, его глаза расширились, в них на миг мелькнула не боль, а удивление, почти недоумение. Он захрипел, и пузырьки алой, яркой крови выступили на его губах, смешавшись с более темной, из носа.

Петров навалился корпусом на рукоять, повернул клинок внутри по часовой стрелке, перерезая все, что можно. Хрип стал булькающим, влажным, затем оборвался. Свет в бледно-голубых глазах померк, уступив место пустоте стеклянного взгляда. Тело под ним обмякло, тяжелея с каждой секундой. Петров откатился в сторону, встал на колени, давясь воздухом, который обжигал разорванное горло. Горло болело дико, в боку ныла горячая полоса от стилета, запястье пульсировало тупой, глубокой болью. Он вытер лицо рукавом — рукав стал мокрым и липким от чужой крови. Со стены неумолимо доносилось: тик-так. Тик-так. 02:15.

— Буран! — Это был голос Иванова, пробивавшийся сквозь дым у входа. Голос напряженный, но контролируемый.

— Жив! — хрипло отозвался Петров, с трудом поднимаясь. Голова закружилась.

— Тундра? — спросил