Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

— Внизу чисто, — донесся голос Волкова с лестницы. — Держу пролет.

Иванов ворвался в рубку, перешагнув через тело Штильнера. Его глаза, привыкшие оценивать инженерные задачи, мгновенно пробежали по столу, аппаратуре, таймеру, прибору с оборванными проводами. Он подошел к таймеру, попытался сдернуть его со стены. Таймер был привинчен намертво четырьмя болтами. Иванов вгляделся в циферблат, затем просунул палец за корпус, нащупал проводку.

— Механика с пружиной, — бросил он через плечо. Голос был плоским, констатирующим факт. — Реле уже щелкнуло, цепь замкнута. Детонаторы наверняка ниже, в фундаменте или у опор. Остановить — только взорвать тут все. Бесполезно.

02:10.

Петров, превозмогая боль, подошел к столу. Его взгляд упал на черный ящик. Массивный, примерно пятьдесят сантиметров в длину, тридцать в высоту и ширину. Черный матовый корпус, похожий на чемодан, но без ручки. На передней панели — четыре круглых окошка, за толстым стеклом которых виднелись буквы латинского алфавита. Ниже — клавиатура, как у пишущей машинки, но с латинскими буквами. И самая главная деталь — штекерная панель с двумя десятками гнезд на передней стенке, из которых торчало несколько соединенных проводов с латунными наконечниками.

Аппарат «Энигма». Он стоял здесь, в метре от него. Вражеский мозг. От него пахло озоном от пробоя в лампах, машинным маслом и холодным металлом. Корпус был покрыт инеем конденсата. Рядом на столе лежал кожаный офицерский портфель темно-коричневого цвета, плотно набитый, с металлическими застежками.

— Забираем это. — Голос Петрова был хриплым. Он указал на ящик. — И портфель. Все бумаги, все карты — сюда. Быстро.

Он схватил со стола карты, скомкал их, не глядя сунул в открытый портфель поверх папок. Руки работали автоматически, пока глаза оглядывали стол. Пачка шифровальных блокнотов в темно-зеленых обложках с грифом «Geheime Kommandosache»[14]. Альбом с фотографиями, выпавший из переплета, — на снимках побережье, скалы, ракурсы, снятые явно с высоты. Тонкая папка с чертежами антенн и схем подключения. Он сгреб все в портфель, захлопнул его. Холод металлических застежек обжег пальцы даже через рукавицы.

Иванов уже обхватил ящик с «Энигмой» с двух сторон. Мышцы на его шее и плечах напряглись, вздулись жилы. Он оторвал ящик от стола, дернув на себя, и прижал к груди.

— Тридцать кило, не меньше, — проскрипел он, принимая вес на себя.

— Тундра! Наверх! На выход! — крикнул Петров в дверь, на ходу накидывая портфель через плечо. Ремень врезался в обожженное плечо, вызывая новую, острую волну боли. Он игнорировал ее.

Они вывалились из дымящейся рубки в коридор. Волков уже поднимался по последнему маршу, его оружие дымилось, лицо и маска были черны от копоти и гари.

— Время? — бросил он. Его глаза бегло оценили Петрова, Иванова с ящиком, открытую дверь рубки.

— Мало, — отрезал Петров. — Тундра, ведешь. Медведь с грузом в центре. Я замыкающий. Бегом! Не оглядываться!

Волков бросился вниз по лестнице, проверяя путь, его валенки гулко стучали по бетонным ступеням. Иванов, кряхтя и спотыкаясь, понес ящик перед собой, как гигантский, неудобный снаряд. Петров шел последним, обернувшись, его палец лежал на спусковом крючке, глаза осматривали верхний марш, дверь в рубку, откуда валил дым.

Они неслись по лестничным маршам, их тяжелое дыхание и шаги создавали в бетонной шахте гулкий, пугающий ритм. Свет аварийных ламп мигал, неровный, будто напряжение падало. Таймер в рубке, невидимый теперь, продолжал отсчет в его голове. 01:45. 01:40. Гул снизу нарастал, к нему добавился пронзительный, надрывный вой сирены — аварийной. Система сама кричала о своей агонии.

Спуск казался бесконечным. На площадке между вторым и первым этажами они наткнулись на двух убитых немцев в серых комбинезонах техников — дело Волкова. Ручной пулемет Дегтярева, брошенный Ивановым у входа во время штурма, все еще лежал там, черный и одинокий. Иванов лишь метнул на него короткий, почти тоскливый взгляд — брать не было ни физических сил, ни лишних секунд.

Наконец первый этаж. Длинный, прямой коридор, освещенный теперь только мигающими красными аварийными лампами, вел к тому самому техническому входу, через который они проникли. В конце его виднелся дневной свет — неяркий, серый, полярный, но после кромешной темноты и багровых вспышек бункера он казался ослепительным. В воздухе висела знакомая гарь от боя, но теперь к ней примешивался новый, тошнотворный запах — паленой резиновой изоляции, горящего трансформаторного масла и чего-то едкого. Система не просто умирала — она горела изнутри.

Они выбежали к взорванным, почерневшим дверям технического входа. Свежий, ледяной воздух ударил в лицо, обжигая разгоряченные легкие, напоминая о мире за пределами этого бетонного гроба. Снаружи лежал снег, исковерканный взрывами, следами гусениц и ботинок. Небо над комплексом маяка было не голубым, а темно-серым, почти черным от клубов густого, маслянистого дыма, поднимавшегося из вентиляционных шахт и пробоин.

Волков и Иванов, задыхаясь, выкатили ящик на утоптанный снег. Иванов опустил его, выпрямился, растирая онемевшие руки. Петров, обернувшись, бросил последний взгляд в черный, дымящийся провал входа. Из глубины, сквозь вой сирены, доносился уже не гул, а низкий, раскатистый рокот, будто где-то в самом чреве бункера рвали на части стальные балки. Земля под ногами, под метровым слоем снега и льда, отчетливо дрожала.

Петров подхватил тридцатикилограммовый ящик с «Энигмой», перехватывая поудобнее, повесил портфель на плечо и оглянулся на Иванова и Волкова. Его внутренний таймер показывал 01:30.

— Уходим! — скомандовал майор.

Они бросились прочь от здания, туда, где за торосами могло быть хоть какое-то укрытие. Но не успели сделать и двадцати шагов, как из-за груды обломков, метрах в пятидесяти справа, вынырнул первый мотолыжник. За ним второй. Третий шел чуть позади, прикрывая фланги.

— Воздух! — заорал Волков, падая на снег и вскидывая ППШ.

Очередь прошила воздух там, где только что был Петров. Пули взбили фонтанчики снега, застучали по льду. Иванов, не выпуская ящика, рухнул за невысокий ледяной гребень, выхватывая гранату.

Петров перекатился за торос, выставил ствол. Первый мотолыжник, заложив крутой вираж, разворачивался для новой атаки. Пулеметчик в коляске бил длинными, хлесткими очередями, не давая поднять головы.

— Тундра, отвлеки! — крикнул Петров, доставая последнюю гранату М-24, оставшуюся с прошлого боя.

Волков, не поднимаясь, дал короткую очередь по второму мотолыжнику. Пули зазвенели по двигателю, высекли искры. Немец вильнул, пытаясь уйти, но потерял управление и врезался в торос. Взрыва не было, но машина завалилась набок, и стрелок вылетел из коляски.

Петров рванул чеку, размахнулся и швырнул гранату под гусеницы первого мотолыжника. Колотушка тяжело упала в снег, покатилась. Немец попытался уклониться, но поздно — взрыв откинул немца на несколько метров вперед, оглушив всех вокруг.

Третий мотолыжник, поняв, что преимущество потеряно, резко развернулся и ушел за дым, застилающий горизонт. Но