Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

тут земля дрогнула по-настоящему. Из недр маяка вырвался глухой, утробный гул, перешедший в нарастающий рев. Столб пламени взметнулся к небу, разбрасывая обломки бетона и стали. Ударная волна ударила в спины, швырнула лицами в снег, засыпала ледяной крошкой и гарью. Когда грохот стих и пыль начала оседать, Петров приподнял голову. Там, где только что стоял маяк, теперь полыхал гигантский костер, освещая багровым светом всю ледяную равнину.

— Все живы? — прохрипел он, оглядываясь.

Волков, потирая ушибленное плечо, кивнул. Иванов, все еще сжимая ящик с «Энигмой», с трудом поднялся, сплюнул кровь из разбитой губы.

— Третий ушел, — сказал Волков, всматриваясь в темноту. — Но, думаю, сейчас не до нас. Такое светопреставление не каждый день увидишь.

Петров перевел взгляд на поле боя. Два снегохода лежали на боку метрах в тридцати — тот, что врезался в торос и перевернулся от взрыва гранаты. Из выхлопной трубы одного все еще вырывался легкий пар — двигатель работал, хоть и натужно.

— Волков, Иванов — проверьте машины! Быстро! — скомандовал Петров, уже направляясь к ближайшему.

Волков, прихрамывая, подбежал к перевернутому снегоходу. Рывком поставил его на полозья, заглянул под капот. Пули задели кожух, пробили бензобак, но топливо еще сочилось, а блок цилиндров был цел. Он дернул ручку газа — мотор взревел, выплюнув клуб черного дыма.

— Этот жив! — крикнул он, уже забираясь на сиденье.

Иванов возился со вторым. Разбитая фара, вмятина в крыле, перекошенная коляска, но двигатель схватил после третьего удара по педали.

— Тоже заводится!

Петров подхватил кейс с «Энигмой» и побежал к первому снегоходу, на ходу бросая:

— Тундра, ведешь второй. Медведь, садись за руль, я сзади с кейсом. Живо!

Через минуту два снегохода, взревев моторами, рванули прочь от горящих руин, оставляя за спиной черный столб дыма и багровое зарево. Ветер хлестал в лица, снегоходы прыгали по торосам, но они мчались на юго-запад, туда, где в ледяном гроте их ждали Ковалева и Соколов.

Глава 16

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Недалеко от объекта «Нордлихт», 20 августа 1943 года. 08:30

Ветер хлестал в лицо ледяными иглами, выжимая слезы из-под очков-консервов. Петров сидел за спиной Иванова на трофейном снегоходе, прижимая к груди левой рукой алюминиевый кейс с «Энигмой». Правое запястье горело от тупой, распирающей боли — не пульсирующей, а постоянной, словно в сустав вставили раскаленную дюймовую болванку. Хрящевой щелчок при каждом движении предплечья напоминал, что рука выведена из строя надолго.

Рядом, в десятке метров, угадывался силуэт второго снегохода — Волков вел его, то и дело проваливаясь в снежные надувы. Моторы работали с перебоями, на малых оборотах чихали, но держали ход.

Они проехали двести метров. Снегоход подпрыгнул на первом торосе — скрытом под снегом гребне старого давления. Иванов не стал объезжать, взял препятствие напрямую по инструкции для быстрого отхода. Лыжи оторвались от снега на полметра. Удар о землю отозвался во всем теле Петрова, выбив воздух из легких ударом диафрагмы. Он стиснул зубы, почувствовав, как боль в запястье перешла в онемение. Онемение — плохо. Но сейчас некогда разбираться.

Двести пятьдесят. Второй торос, выше, с крутым подъемом с северной стороны. Иванов притормозил на секунду, взял его под углом, по диагонали, чтобы уменьшить нагрузку на лыжи. Снегоход задрал нос, почти встал на дыбы. Петров съехал назад по сиденью, едва удержавшись левой рукой за пояс Иванова. Кейс ударил его в живот. Металлический угол пришелся в ребра. Он крякнул, воздух вышел со свистом через стиснутые зубы.

Триста. Он снова обернулся, превозмогая боль в боку. Башня маяка все еще стояла. Дым стал гуще, чернее, плотнее. В основании появилось багровое зарево — наконец показалось пламя, прорвавшееся через перекрытия.

— Давай, Медведь, дави! — прохрипел Петров, но ветер отнес слова в сторону.

Иванов, казалось, слышал его мысли. Он вжал ручку газа до упора, до щелчка ограничителя. Двигатель взвыл на предельных оборотах, звук стал визгливым, металлическим. Стрелка тахометра задрожала у красной зоны, замерла на пределе. Снегоход рванул вперед, поднимая снежный хвост высотой в два метра.

Триста пятьдесят. Петров посмотрел на часы, все еще зажатые в левой руке. 08:31:45. Пятнадцать секунд.

Глубокий вдох. Морозный воздух обжег легкие, как кипяток, ударил в трахею. Выдох — пар немедленно замерз на шерстяной маске колючей бахромой, затрудняя дыхание. Он стер ледяную корку краем рукавицы, очистив прорезь для рта. Четыреста метров. До безопасной зоны по расчетам — еще пятьдесят. Они не успеют. Физику не обманешь.

Снегоход мчался по ровному насту, набрав скорость. Ветер свистел в ушах, рвал маскхалат у горла, пробивался под одежду через расстегнутую пуговицу. Холод проникал сквозь все слои: бекеша, ватник, фуфайка, нательное белье из байки. Достигал кожи, мышц, костей. Жар пожара за спиной уже не чувствовался — только эта всепоглощающая, безразличная стужа. Контраст температур отнимал последние силы.

Петров повернул голову, чтобы через завесу снега и выхлопных газов посмотреть на Волкова. Второй снегоход шел в пятидесяти метрах позади, чуть левее, смещаясь от их следа. Волков сидел, согнувшись над рулем, прижимаясь к нему всем телом, сокращая лобовое сопротивление. Казалось, он пытался слиться с машиной, стать ее частью. Правильно. Уменьшить площадь, сохранить тепло, снизить нагрузку на травмированную ногу.

08:31:55. Петров не смотрел на часы, но чувствовал время внутренне. Пять секунд. Четыре. Три. Он прижался к спине Иванова, вжал голову в плечи. Инстинктивно. Как на артиллерийском обстреле подо Ржевом, когда земля поднималась волнами и небо гудело от разрывов. Глубоко вдохнул, задержал дыхание, чтобы не кричать.

— Вниз! — закричал он, но собственный голос пропал в реве мотора, ветра и нарастающего гула в собственных ушах.

Иванов, кажется, понял. Он не стал ложиться на бак — невозможно при управлении, — но пригнулся ниже, закрыв голову поднятой левой рукой в рукавице. Правая осталась на руле.

Ноль.

Сначала ничего не было. Тишина. Даже моторы словно заглохли, ветер стих. Абсолютная акустическая вакуумная пауза, как перед ударом молнии.

Потом — не звук, а ощущение. Глухой, тяжелый удар где-то под землей, глубоко. Не в ушах — в грудной клетке, в зубах, в костях. Удар прошел снизу вверх, от пяток к макушке, встряхнув все внутренности.

Земля — нет, лед — вздрогнула. Снегоход подбросило. Не от взрывной волны в воздухе — та придет позже, — а от того, что поверхность под ним пошла волнами, словно одеяло, когда его встряхивают за два угла. Лед треснул. Белая паутина трещин разбежалась во все стороны от них, опережая машину, расходясь со скоростью звука во льду. Трещины шириной в палец, в ладонь. Одна — в полметра, черная, бездонная