Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

— Сколько осталось? — спросил Петров, глядя на Волкова.

Тот приложил компас к груди, укрыл полой, поймал стрелку. Потом всмотрелся в белую пелену, пытаясь найти ориентиры, которых не было.

— Два с половиной, может, три километра. Полынья должна быть за той грядой торосов. — Он махнул рукой на восток, туда, где в белой мгле угадывалась темная полоса ледяных глыб. — Если я ничего не перепутал. Если нас не снесло в сторону.

— Не перепутал, — отрезал Петров.

Он посмотрел на часы. 05:20. До окончания окна — пятьдесят три минуты. Три километра по торосистому льду, с нартой, с умирающим человеком. На пределе, но реально. Если топливо не кончится прямо сейчас.

— Топливо сливаем в один бак, — приказал он. — Тундра, работаешь. Медведь, помогай. Перецепляем нарту к головной машине. Живо.

Работали быстро, без лишних слов, без ругани. Волков, несмотря на боль в плече, открутил крышку бензобака на машине Иванова, сунул туда шланг — тонкую резиновую трубку, которую всегда носил с собой в ремонтном наборе. Зажал шланг зубами, оттянул бензин, сплюнул в сторону — горькая, вонючая жидкость обожгла губы и язык, но он не обратил внимания — и опустил конец в канистру, которую держал Иванов. Бензин потек, пахло на морозе резко, тошнотворно.

Ковалева спрыгнула с нарты, подбежала, придерживая шланг, помогая Волкову, пока он одной рукой держал канистру, другой прижимал шланг к горловине. Ее пальцы в рукавицах мгновенно задубели, но она не отпускала.

Петров и Иванов тем временем перецепляли нарту — отстегнули трос от снегохода Иванова, перенесли на машину Петрова, закрепили карабин, проверили натяжение. Потом проверили еще раз — рванули рукой, навалились весом. Держит.

Пять минут — и колонна снова двинулась. Теперь нарту тащила только машина Петрова. Иванов пересел в коляску к Волкову, держа наготове ППШ, вглядываясь в белую пелену. Волков, освободившись от управления, сверялся с компасом каждую минуту, показывал направление: чуть левее, прямо, теперь правее.

Ковалева вернулась на нарту, к Соколову. Проверила пульс — был. Слабый, нитевидный, но был. Она прижалась щекой к его лицу, пытаясь почувствовать тепло, и вдруг поняла, что по щеке у нее течет слеза. Мгновенно замерзла, превратилась в ледяную дорожку. Она смахнула ее рукавицей, зло, и больше не позволяла себе никаких эмоций.

Последние три километра были самыми тяжелыми. Двигатель работал на пределе, стрелка температуры ушла в красную зону, из-под капота валил пар — масло закипало, хотя на таком морозе это казалось невозможным. Петров вел машину аккуратно, обходя самые опасные торосы, не рискуя лишний раз. Времени почти не оставалось, но опрокинуть нарту сейчас значило убить Соколова. Он не имел права рисковать.

Волков показывал направление: чуть левее, чуть правее, прямо. Его правая рука замерзла так, что он перестал чувствовать пальцы, но он продолжал сжимать компас, прижимая его к груди, чтобы хоть немного согреть.

Иванов в коляске не сводил глаз с горизонта, держа палец на спуске. Противника не было, но старые привычки не отпускали.

Ковалева считала про себя секунды. Сто восемьдесят. Триста. Четыреста. Тысяча. Полторы тысячи. Она сбилась и начала заново.

И тогда, сквозь гул мотора, сквозь вой ветра, сквозь скрип гусениц и собственное тяжелое дыхание, Петров различил другой звук. Низкочастотный, вибрационный, идущий не сбоку и не сверху, а снизу, из-подо льда, из-под многометровой толщи воды и пака. Глухой, ритмичный, упругий стук. Не похожий ни на что другое.

Двигатели. Он замер, прислушиваясь, боясь поверить. Звук был слабым, призрачным, но он был. Лодка была где-то здесь, под ними, совсем близко. Она маневрировала, искала полынью, ждала их.

— Слышите? — крикнул он, обернувшись.

Голос сорвался, но его поняли. Волков кивнул, не открывая рта. Иванов привстал в коляске, вслушиваясь, поворачивая голову, пытаясь определить направление. Ковалева замерла на нарте, боясь дышать, боясь, что звук исчезнет, что ей показалось.

Звук шел откуда-то справа, из-за гряды высоких торосов, которые темнели впереди, закрывая горизонт. Ритмичный, упругий, живой.

— Туда! — Петров крутанул руль, направляя машину к разрыву между ледяными глыбами.

Снегоход подпрыгнул на торосе, провалился в снег, выскочил, рванул вперед. Нарта моталась за ним, как привязанная, но держалась.

04:28. Полынья «Дельта». Они вынырнули из-за торосов, и Петров увидел. Черная вода. Небольшое, овальное, словно выдолбленное гигантским пальцем окно в абсолютную черноту среди ослепительной белизны. Края его были приподняты, взломаны, усыпаны обломками льда — свежими, острыми, блестящими на сколах. Вода, темная, тяжелая, жирная, дышала мелкой, колючей, злой рябью под прямыми ударами ветра. От нее тянуло холодом солью, йодом, чем-то первобытным.

Полынья. Конец пути. И в тот же миг, будто только и ждала их появления, из черной глубины начала подниматься рубка. Сначала вода в центре полыньи забурлила, вспучилась огромными пузырями, выталкивая на поверхность осколки льда и мутную пену. Потом из черноты, медленно, неумолимо, стала подниматься сталь. Она не просто показывалась — она ломала лед, рождалась из него в муках. Молодой лед вокруг нее с оглушительным хрустом трескался, вставал на дыбы острыми глыбами, с грохотом обрушивался в воду. Из-под рубки хлынули потоки соленой, дымящейся на морозе воды — балластные цистерны продувались, выбрасывая тонны забортной воды. Щ-402 всплывала.

Петров заглушил двигатель. Тишина навалилась, уши будто заложило ватой, но сквозь нее пробивались гул дизелей, скрежет льда о сталь, шипение пара и воды.

Рубочный люк с внутренней стороны с силой, с тяжелым металлическим лязгом и скрежетом отбросило. Из черного, зияющего отверстия повалил густой, белый, плотный, как молоко, пар — тепло человеческих тел, машинного масла, нагретых механизмов встречалось с сорокаградусным арктическим холодом. На мостике, окутанный этим паром, как призрак в тумане, показался человек в темно-синей меховой куртке и ушанке с красной звездой. Командир капитан 3-го ранга Орлов. Он поднес к глазам бинокль, и даже без слов было ясно: он их видит.

С корпуса субмарины, с носовых и кормовых рулей, уже спрыгивали матросы в темных бушлатах и белых маскхалатах, сбрасывая на лед деревянные щиты, короткие, скользкие сходни, плотики из пустых бочек, обшитые досками — импровизированный, шаткий, но единственно возможный в этих условиях причал. Работали молча, быстро, сноровисто. Это была не первая их высадка в Арктике.

05:00. Погрузка.

Первыми — трофеи. Петров сам, спрыгнув с сиденья, проваливаясь в снег, вытаскивая ноги с усилием, скользя по обледеневшим доскам, едва держась на ногах от усталости и головокружения, прошел к подножию рубки. Передал из рук в руки поднявшемуся навстречу старпому — молодому капитан-лейтенанту с обветренным лицом и воспаленными глазами — холодный, тяжелый алюминиевый