Волчьей тропой - Александр Александрович Тамоников

устало улыбнулась и бросила оружие себе под ноги. На опушке леса машины бросили. Для Завалкаева быстро соорудили из жердей носилки. Полковник все время старался не выпускать из поля зрения мешки с документами. Шли быстро, почти без передышки, только меняя друг друга с носилками.

На рассвете группа натолкнулась на отряд фельджандармерии.

— Расходимся! — крикнул Бурмистров. — Разными путями!

Четверо партизан и Лугович с Бакиным понесли документы и командира в самую чащу, где через болото можно было выйти к месту посадки самолета. Митя уже три раза говорил полковнику, что передал в Москву кодовое сообщение и вызвал самолет. У Завалкаева начинался жар, он очень боялся потерять сознание. Группа шла быстро, но немцы не отставали, как будто знали, что нагоняют слишком малочисленную группу. Изредка наугад стреляли. Пули пролетали над головой, иногда бились в стволы деревьев, но партизаны и разведчики шли быстрым шагом, стараясь не останавливаться. Скоро болото, а там спасение. Немцы этих троп не знают.

Майя охнула от тупого удара в спину, и весь мир пошатнулся. Она только что шла быстрым шагом, и вот уже земля полетела ей навстречу. Женщина едва успела ухватиться рукой за гладкий ствол березы и тут же сползла по нему на землю. Пуля угодила ей в спину с левой стороны. Майя дрожала и не могла встать, не могла ползти. Она только цеплялась за корни дерева, пыталась подтянуться, но боль нарастала, заполняя все тело. А где-то уже совсем рядом кричали немцы, она слышала их голоса. И пистолет пустой, и она одна… как же это страшно, ребята…

Отто очень испугался, когда, оглянувшись, увидел, что Майи рядом нет. Он заметался среди деревьев, потом побежал назад, навстречу немецким автоматчикам. Он увидел поблескивающие от утренней росы глубокие каски, прижатые к груди автоматы, то и дело выплевывающие смертоносные пучки огня.

Майя сидела у большой березы, сжавшись, сквозь пальцы, скрещенные на груди, текла кровь. Она смотрела на Отто с такой болью, что у того на глаза навернулись слезы.

— Что ты, что ты… все хорошо.

Он попытался подхватить Майю под спину и поднять на ноги. Может, еще удастся уйти. Вон туда, в овраг. Она так боялась остаться умирать одна… Но поднять не получалось. Майя хваталась пальцами за руку немца, оставляя кровавые следы, в глазах умирающей было столько мольбы, что сердце Клицша сжалось от боли.

— Я с тобой, — проговорил он, проведя пальцами по ее щеке. — Я же говорил, что буду с тобой в самый трудный момент…

— Ты не бросишь меня? — прошептала Майя.

Она протянула было руку, но та безвольно упала. На Отто… нет, теперь мимо него — на утреннее небо смотрели уже мертвые глаза.

— Не брошу, — ответил он тихо, опуская тело на траву и доставая из кармана последнюю гранату.

Партизаны на миг остановились, услышав за спиной взрыв. Но надо было спешить… Впереди тропа через болота, которая выведет их в безопасное место. Каждый уже понял, что означал этот глухой взрыв.

Лес кончился внезапно. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась хмарь — зыбкая, дышащая холодом топь. Ржавая вода хлюпала между кочками с острой, как штыки, осокой. Идти было некуда. Назад нельзя, там — немецкие автоматчики; только вперед, в эту жижу. Четверо подхватили носилки — наскоро притороченную к двум ольховым слегам плащ-палатку. На них, бледный, с закрытыми глазами, лежал командир. Его голова мерно качалась в такт неровным шагам; идущий рядом то и дело поправлял сползающую повязку на его ноге…

Митя Бакин переживал больше всех — Майя Сергеевна была его подчиненной, а он ее не уберег. Но сейчас он почему-то вспоминал ее не как радистку, а как учительницу — тихий голос в довоенной школе, где пахло мелом и яблоками. «Дети, не шумите», — говорила она в классе, как и многие учителя. А здесь, в лесу, она так же тихо выстукивала ключом шифровки, принимала радиограммы из Центра. Она шла последней. Так получилось, так распорядилась судьба, а он, командир Бакин, недоглядел. Как это было? Когда очередь прошила кусты, она даже не вскрикнула. Только ахнула, как от неожиданного ветра, и осела на колени, прижимая ладонями расползающуюся гимнастерку. Митя мотнул головой, отгоняя видение. Сердце сжималось так, что нечем было дышать.

А Лугович думал об Отто. Он долго не верил немцу. Перебежчик, антифашист — слова, которые тяжело мешались с ненавистью, выжженной в каждом сердце. Но он брал на себя самое опасное и никогда не улыбался. Когда Майя упала, Отто вернулся за ней, он не оставил раненую врагам.

Один из партизан попытался что-то сказать о погибших, но Лугович его осадил:

— Молчи, ты их не знал.

Но молчать было труднее всего. Потому что в тишине этого гнилого, чавкающего болота каждый слышал последние секунды чужой оборвавшейся жизни. В бою не так страшно, когда ты защищаешься, стреляешь во врага, и пуля выбирает именно тебя. А вот так — остаться и умереть. Как он обнял ее за плечи, как прижал к себе, а потом — пустота. И тишина…

На закате группа была уже на месте. Самолет развернулся и замер на опушке леса. Его винты еще вращались, когда распахнулся боковой люк, и летчик спустил металлическую лестницу.

Завалкаев лежал на носилках бледный от потери крови, но взгляд его был ясным. Ежи Квятны протянул руку и грустно улыбнулся. Поручик потерял в этом бою восьмерых солдат. Держа советского полковника за руку, поляк сказал:

— Знаете, придет время, и, может быть, кто-то забудет о том, как мы сражались бок о бок. Я обещаю, что лично убью каждого, кто скажет, что этого не было или это все было напрасно.

— Не надо убивать, — улыбнулся Завалкаев.

— Хорошо, — кивнул поляк, — тогда просто набью морду.

— Ты знаешь, что Бурмистров погиб? — спросил Громов, сидевший рядом с перевязанной рукой. — Толковый был парень, пограничник. На нем у меня вся разведка держалась. Теперь после таких потерь придется уходить в глухие леса.

— Война, Вадим Сергеевич, — спокойно ответил полковник. — На войне всегда кого-то теряешь, чтобы другие потом жили в мире и спокойствии. Такая у нас с тобой работа, майор. Мы присягу давали Родине и народу.

— Я знаю. Вы скажите, эти бумаги правда стоят таких жертв?

— Эти бумаги бесценны, — успокоил Громова раненый. — С этим архивом мы сможем выйти на заброшенных в наш тыл агентов. У нас есть их личные дела, есть места заброски, адреса явочных квартир, пароли, имена и фамилии по новым документам, легенды, под которыми они будут действовать. С этими документами мы сможем предотвратить много бед. Мы с тобой, майор, сделали такое… Так