Танковая диверсия - Александр Александрович Тамоников

бы свою карьеру, я бы еще и сел лет на двадцать. И навредил бы и жене, и дочери. А может быть, меня бы уже расстреляли. Я долго думал тогда, я не сразу дал ответ, и на той стороне это оценили, поняли меня как человека вдумчивого, думающего на несколько шагов вперед.

— На что же вы рассчитывали?

— Сначала просто выжить, а потом, когда началась война, я поверил в победу Германии и даже желал ее. Только не спешите с осуждением!

Юрлов с горящими от возбуждения глазами уставился на Шелестова, но тот сидел спокойно и не бросался обличать и оскорблять. Он просто слушал. И предатель продолжил говорить:

— Я видел ужас, я видел множество смертей, я понимал, что это трагедия не одного народа и даже не одной Европы. Это гибель всего мира в огне страшной войны. И я понял, что нужно… Нужно, чтобы война быстро прекратилась, закончилась. И быстрее всего она закончится, если победят немцы, потому что в сорок первом они были сильнее. Чем быстрее конец, тем меньше смертей, быстрее прекратится весь этот ужас.

— Вы надеялись потом, при новом режиме, занять положение в обществе?

— Конечно, — согласился Юрлов. — И я бы, поверьте, все делал для русских, для рабочих, которые работали бы на Германию, на немцев. И я делал все, что мог. Я вредил производству, отдавая приказы, которые выглядели как «ускорение производства» или «экономия ресурсов». Именно я продвинул закупку некондиционной стали через поддельные документы и позаботился, чтобы прошел приказ об изменении режима закалки брони.

Он говорил и говорил, и не слышал ничего в ответ. И это изводило Юрлова, заставляло его терять самообладание, как будто это молчание человека напротив было смертным приговором, полным непониманием. А Юрлову очень хотелось, чтобы его поняли, хоть в чем-то. И он перешел на истерический крик.

— Ты думаешь, я не любил эту страну, Шелестов? Я ее строил! Но я видел, во что она превратилась. Я не с Гитлером, я — за выживание. Мои танки горят под Харьковом, мои люди гибнут тысячами. Я просто хотел остановить эту бойню, встав на сторону сильных. Немцы взяли Ростов. Они будут здесь через месяц. Что ты сделаешь? Будешь защищать строй вместе с технологом Постышевой, строй, который сожрал отца Постышевой? Который выжжет все дотла, лишь бы не сдаться?

— А вам не понять, Юрлов, — спокойно возразил Шелестов. — Никогда вам не понять вместе с вашими хозяевами, что есть не просто люди на этой планете, а целый народ, который никогда и никому не покорялся, не позволял себя завоевать, унизить. Народ, который всегда побеждал, несмотря на то что в его среде иногда и рождались такие вот моральные уроды, как вы. Отец Постышевой, к слову, принял приговор, но не стал врагом. И она не стала врагом. Вся страна от мала до велика бьется с врагом и победит. И знаете почему? Она просто не понимает, а как может быть иначе. Только победа над врагом, и все.

Перрон станции Нижний Тагил. Стоял прохладный августовский вечер. Воздух все еще был густым, пропитанным запахом угольной пыли, горячего металла и далекого дыма уральских заводов, но в нем уже витала осенняя пряность. Небо над низкими деревянными строениями вокзала светилось багровым заревом заката. Михаил Сосновский стоял под козырьком перрона, в тени, отбрасываемой грузовой платформой. Его фигура в обычном гражданском костюме ничем не отличалась от множества других фигур на перроне. Может быть, только лицо, вот эти виски, тронутые сединой, осунувшееся лицо и грустный взгляд делали его особенным для этой молодой женщины, что стояла напротив и смотрела на него во все глаза.

Он только что завершил сложное, муторное дело — предатель на танковом заводе найден, шпионская сеть выкорчевана. Работа выполнена чисто, как и положено. Но вместо привычного холодного удовлетворения в душе оставалась странная пустота, которую заполнял лишь образ женщины, стоявшей напротив. Лариса Постышева, инженер-технолог того же завода, смотрела на него, не скрывая чувств. Ее руки, привыкшие к чертежам и каленому металлу, сжимали папку с документами. Бумаги, ради которых она жила все эти годы — реабилитация отца, расстрелянного в 1937-м по навету. Сегодня ей вернули комсомольский билет. Казалось бы, она должна ликовать. Но главное облегчение принесло не это. Главным был взгляд этого сурового, молчаливого человека, сказавший ей больше любых слов: «Я знал. Я верил в тебя. И в правду о твоем отце».

Она была в него влюблена. Безнадежно, безоглядно, как можно любить только в двадцать пять лет, даже на краю войны. Любила его сдержанную силу, его ум, который видел суть вещей, его негромкий голос, говоривший о справедливости. И он… Он отвечал ей тем же. Это было ясно без признаний. В редкие моменты, когда их руки случайно соприкасались, мир замирал. Но оба понимали — вместе им не быть. Его жизнь — это приказы, командировки, опасность. Ее — цех, танки, долг здесь, на Урале. А еще — война, перечеркнувшая все личные планы.

Рядом, на запасных путях, стоял состав, от которого веяло мощью и надеждой. Ряд за рядом приземистые, суровые, еще пахнущие свежей краской и маслом, выстроились новенькие Т-34. На скошенных лобовых листах каждой бронированной громады алым, как кровь, цветом было выведено: «На Сталинград!» Завод, где работала Лариса, перевыполнил план. Эти стальные машины уже завтра пойдут на запад, навстречу огню. В реве их моторов был смысл жизни Ларисы сейчас.

Ей хотелось верить, что там, в Москве, куда уезжает Михаил, в бесконечных коридорах власти и среди новых дел он будет вспоминать ее. Не только сейчас, в пылу расставания, а потом, через годы. Что когда-нибудь, когда отгремит война, он устанет от борьбы и опасностей и захочет того простого, тихого, уютного счастья, о котором она мечтала: дома, где пахнет хлебом, смеха детей, тепла ее руки на его плече. Что она родит ему сыновей и дочерей, будет ждать с работы, пришивать подворотнички к его гимнастерке…

Но это были мечты. А сейчас был август 1942-го. Сталинград горел. Немцы рвались к Волге. О многом, в том числе и о любви, приходилось забывать. Оставлять на «потом», которое казалось таким призрачным.

Раздался второй, предпоследний гудок паровоза. Белый клуб пара взметнулся в багровеющее небо. Пора. Они не обнялись. Не поцеловались. Даже руки не пожали. Просто стояли друг напротив друга, разделенные двумя шагами и целой вечностью войны. И смотрели. Смотрели в глаза, пытаясь запечатлеть каждую черту, каждый отсвет, каждую неуловимую дрожь ресниц. Во взгляде Ларисы была вся ее