Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

— Ну как? — отведя Сосновского в сторону и кивнув на немцев, тихо спросил Шелестов по-русски.

— Нормально. Ребята молча работали, палец никому не придавили, никто по-русски не ругнулся, — чуть улыбнулся Михаил. — Мы без документов, но нас не подозревают, а в этой компании безопаснее ехать. Так что я предлагаю держаться вместе с этими гестаповцами. Их сейчас, как я понял по разговорам, не тайные дела интересуют, им хочется выбраться отсюда любой ценой, и наши четыре автомата рядом их очень устраивают, если появится опасность встретиться с русскими.

Машина шла на пределе, виляя между валунами, промоинами и даже попадавшимися воронками. За рулем сидел молчаливый Коган, рядом с автоматом наготове Буторин. Шелестов, Сосновский и профессор сзади на боковых сиденьях «Доджа». Все трое то и дело нагибались, чтобы через лобовое стекло посмотреть на окружающие ландшафты. Профессор молчал с самого утра, вцепившись пальцами в сиденье под собой. Молчание становилось тягостным. Наконец Зальцман заговорил. Голос у него был сухим, скрипучим, как шелест осенних листьев.

— Скажите, герр штурмбаннфюрер… — Он запнулся, глядя на профиль Сосновского. — Мы проиграли. Не просто войну. Мы проиграли всё.

Михаил молчал, давая профессору выговориться.

— Великая Германия, тысячелетний рейх… — Зальцман горько усмехнулся. — Разбита какими-то русскими мужиками. Как это могло произойти? Где наш хваленый немецкий порядок, величайшая культура? Где наша математика, где наши непобедимые танки? Русские переломили нам хребет. Простой варварской силой.

Ученый замолчал, глядя в окно на темнеющие силуэты гор. Сосновский снова промолчал, слушая Зальцмана. Надо понять этого человека, обязательно понять и найти общий язык. Он должен помочь опознать Клаусена, он должен помочь выглядеть группе Шелестова своими среди немцев. Им должен поверить и Клаусен. Хотя бы в первые минуты и часы их встречи, когда его попытаются похитить, увезти с собой под видом немцев. Свою роль они должны играть долго, как можно дольше.

— И что теперь будет с нами? С немцами? — продолжал ученый, и в голосе его зазвучала надрывная нота. — Весь мир будет нас ненавидеть. Сжигать, травить, как бешеных собак. Американцы… они уже смотрят на нас свысока, как на прокаженных. Они будут нас презирать за нашу слабость, за то, что мы дали себя победить этим… этим азиатам.

Сосновский решил, что пора начать отвечать, вступить с этим человеком в диалог. Не поворачивая головы, глядя вперед через стекло, Сосновский заговорил:

— Вы думаете, герр профессор, что они будут вас презирать?

— А разве нет? — Зальцман повернулся к нему. — Мы проиграли. Мы в дерьме. Они будут тыкать в нас пальцами. А русские… Русские будут мстить. За Сталинград, за свои пепелища. И они правы! Мы это заслужили!

Профессор выглядел неважно. Мешки под глазами, всклокоченные волосы, дрожащие руки. Зальцман вдруг схватился за голову.

— Стоят ли мои мозги таких усилий? — выкрикнул он с отчаянием. — Зачем вы меня спасаете? Чтобы я строил ракеты для новых господ? Чтобы американцы пользовались моими формулами, а потом выбросили меня, как использованный патрон? Может быть, проще… — Он понизил голос до шепота: — Проще сейчас остановить машину, выйти и сдаться русским. Которые едут с той стороны. Пусть расстреляют. Это будет честно. Закончить эту бессмысленную суету… Все равно конец один.

В машине повисла тяжелая тишина. Слышно было только урчание мотора и шорох гравия под колесами. Шелестов медленно повернул голову. В полумраке его глаза блеснули холодно и спокойно.

— Вы ошибаетесь, герр профессор, — сказал он твердо. — Конец не один. И есть выбор.

Он выдержал паузу, давая Зальцману прочувствовать напряжение.

— Вы математик. Вы должны понимать разницу между нулем и единицей. Между жизнью и смертью. Между забвением и возможностью работать.

— Работать? На кого? — грустно спросил Зальцман.

— На того, кто оценит, — жестко ответил Шелестов. — Русским сейчас не до ваших формул. Им своих академиков поднимать надо. Американцы же… они любят все хватать. Но они умеют ценить тех, кто им нужен. Презрение? — Шелестов усмехнулся. — Презрение будет к слабым, к тем, кто сдался. А вы — сильный. Вы — знание. Знание не презирают. Знание покупают. Или берут силой. Вас мы берем… — он запнулся, подбирая слово, — заботой.

Зальцман вглядывался в лицо своего спасителя, пытаясь понять, о чем думает его собеседник. Но лицо было непроницаемо, как маска. Слишком правильное, слишком жесткое для немецкого офицера, сломленного войной.

— А вы? — вдруг спросил профессор. — Вы, офицер СД, эсэсовец, верите, что для вас есть место в этом новом мире?

Шелестов отвернулся к окну. За стеклом уже клубился туман, поднимающийся из ущелий. Они пересекали бывшую линию фронта.

— Я делаю свою работу, — сухо ответил он. — А вера… вера у каждого своя. Моя работа — доставить вас живым. А там — выбирайте сами. Русские, американцы, смерть в горах… Математик должен уметь считать риски.

Машина нырнула в тоннель. Гул мотора усилился, заглушая мысли. Когда они вынырнули с другой стороны, Зальцман молчал, прижав руки к груди, как будто пытался сберечь в себе что-то важное, ценное. Он уже не спрашивал. Он только смотрел на заснеженные пики, за которыми по ту сторону хребта начиналась зона оккупации союзников. Туда, где его ждали американцы. Туда, где, как он думал, его спасали от русских. Он еще не знал, что русские сидят с ним в одной машине. И что выбор, о котором говорил суровый «эсэсовец», уже сделан за него там, в далекой Москве, в кабинетах на Лубянке.

Колонна «Хорьхов» уходила все выше в Альпы, оставляя позади догорающую Европу и разбитые иллюзии нации, посчитавшей себя великой.

Май 1945 года укрывал Австрийские Альпы обманчивым покоем. Весна уже вступила в свои права в высокогорных долинах: снег держался лишь в глубоких расщелинах и на северных склонах, откуда еще тянуло сырым холодом, но на солнце воздух был напоен запахом оттаявшей земли, хвои и молодой травы. Где-то далеко внизу, в долинах, уже отгремели последние бои, и теперь тишина казалась звенящей, ненастоящей — той тишиной, что бывает только в эпицентре пронесшегося урагана.

Но война, даже объявленная законченной, диктовала свои законы. На дорогах через альпийские перевалы часто попадались те, кто еще не сдался. И когда впереди за очередным поворотом послышался надсадный рев моторов и лязг гусениц, группа Шелестова укрылась за скальным выступом, наблюдая. Стоило десять раз подумать, прежде чем встречаться с озлобленными отчаявшимися эсэсовцами. Мимо них, с востока на запад, к перевалам, ведущим в американскую зону оккупации, текла мутная река отступавших. Скорее это было похоже на остатки потока, какой-то грязный