Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

мусор. Уже никому не нужный, но все еще опасный своей «инфекцией», живущими в нем злобными гадами, не только способными, но и жаждущими смертельно укусить, уничтожить, утолить свою жажду мести, ненависти. Это были уже не части вермахта, а озверелые, потерявшие человеческий облик остатки войск СС. Их форма, еще недавно символ «тысячелетнего рейха», была изодрана, заляпана грязью, но каски и автоматы всё еще тускло поблескивали в лучах альпийского солнца. Они шли не строем, а злой, голодной толпой, и страх перед возмездием за содеянное на востоке превращал их в зверей.

— Глядите, — тихо сказал Коган, поправляя висевший на плече автомат. — Добирают последнее, сволочи.

Внизу, в деревушке, прилепившейся к склону горы, творилось бесчинство. Эсэсовцы врывались в дома, вышвыривая на улицу скарб. Им нужна была еда, лошади, повозки, теплая одежда для перехода через холодные перевалы. Жители — старики, женщины, дети — в ужасе жались к стенам, глядя, как солдаты, еще вчера считавшие себя высшей расой, а сегодня превратившиеся в обычных мародеров, выгребают их скудные припасы.

Раздался выстрел. Потом еще один. Кто-то из крестьян попытался спрятать мешок с мукой — его уложили на месте короткой очередью, даже не взглянув на упавшее тело. Эсэсовцы были озлоблены до предела: они знали, что там, за перевалом, их ждет плен, но всё еще тешили себя надеждой, что американцы обойдутся с ними мягче, чем русские. Ради этого призрачного шанса они готовы были переступить через все, даже через жизни своего же народа, почти своего — ведь австрийцы не чужие немцам, они говорят на одном языке, даже Гитлер и тот был австрийцем, но для этих убийц своих не существовало.

Вдруг в одном из дворов раздался пронзительный женский крик, полный такого отчаяния, что даже видавшие виды оперативники вздрогнули. Двое дюжих эсэсовцев с нашивками дивизии «Мертвая голова» на воротниках выволокли из дома молодую женщину. Видимо, женщина пыталась убежать, но солдаты поймали ее снова уже во дворе. Волосы несчастной растрепались, блуза была разорвана, обнажая плечо. Она отбивалась, царапалась, но силы были слишком неравны. Солдаты, тяжело дыша перегаром и злобой, оттащили ее к краю двора к стогу сена, повалили наземь, не обращая внимания на мольбы. Из дверей дома выскочил мужчина — крепкий крестьянин в холщовой рубахе, с перекошенным от ярости лицом. В руке его блеснул топор, зажатый в кулаке с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Скотина! Оставь ее! — заорал он, бросаясь на одного из насильников.

Тот не успел даже обернуться. Удар топора пришелся по спине, но не плашмя, а лезвием, разрубая китель и плоть. Эсэсовец взвыл от боли и упал, но второй, тот, что держал женщину, мгновенно выхватил пистолет. Выстрел хлестнул сухо и резко, расколов весенний воздух. Крестьянин схватился за грудь, удивленно посмотрел на расплывающееся алое пятно на груди и медленно осел на колени, а потом завалился на бок, лицом в пыль.

— Адольф! — закричала женщина, вырываясь. Ее крик перешел в вой, в котором не было уже ничего человеческого.

На шум из дома выбежали старики — родители убитого. Седой как лунь старик с трясущимися руками и его сгорбленная жена. Увидев сына на земле и насильников над невесткой, старик бросился к эсэсовцам, но один из солдат, тот, который не был ранен, даже не глядя, дал короткую очередь из автомата. Старики упали рядом, словно подкошенные косой. Женщина забилась в истерике. Офицер, застреливший мужа, брезгливо оттолкнул ее ногой и поднес пистолет к ее виску. Но второй, раненый, которого его товарищ уже поднял на ноги, прохрипел:

— Хватит патроны тратить. Подпали развалюху вместе с ней. Веселее будет.

С этими словами он достал зажигалку и, шатаясь, подошел к углу дома, где низко нависала соломенная крыша. Тонкая струйка дыма поползла вверх по сухой соломе. Через мгновение вспыхнуло яркое, жадное пламя. Женщина, увидев огонь, вскочила и бросилась в дом, выкрикивая имя ребенка, надеясь вытащить его из огня живым. Эсэсовцы, не оглядываясь, пошли прочь, к своим, которые уже грузили награбленное на телеги. Огонь быстро перекинулся на стены. Крыша рухнула внутрь, подняв сноп искр высоко в небо. Из пылающего проема донесся истошный, душераздирающий крик, но он быстро оборвался, заглушенный гулом пламени.

Оперативники, замершие за скалой, молчали. Зальцман, наблюдавший за событиями, сжал пальцами край скалы так, что пальцы хрустнули, и сделал шаг вперед.

— Что же вы смотрите? — прошептал он. — Вы же по приказу рейхсфюрера, вы же можете остановить все это… ну нельзя же так… Это же звери! Мы же можем…

Сосновский положил тяжелую руку на плечо ученого. Буторин медленно поднял автомат, но Шелестов стиснул его локоть и прошипел со злостью в ухо по-русски:

— Стоять на месте. Мы — офицеры СД, спасающие германского ученого. Наша задача — Зальцман. Если мы вмешаемся, операция полетит к черту. И мы все тут поляжем ни за грош. И Зальцман не дойдет. А он нужен там, — Максим мотнул головой на восток. — Нужнее, чем мы здесь.

А ученый Август Зальцман, пожилой человек в потрепанном штатском пальто, стоял бледный, вцепившись в камень. Он смотрел на пожар, и в его глазах читался ужас не столько даже от смерти людей, сколько от осознания того, до какого состояния пала нация, которую он еще вчера считал великой.

— Все сгорело, — тихо сказал он по-немецки. — Все…

— Идите, герр доктор. — Сосновский двинулся в сторону машины, подталкивая ученого в спину. — Это больше не ваша война. Нам пора.

Они обогнули деревню по верхней тропе. Три «Хорьха» гестаповцев исчезли, видимо присоединившись к остаткам эсэсовской части. Внизу, в долине, продолжалось бесчинство, и черный дым от горящего дома, как зловещий маяк, поднимался к безоблачному голубому небу. Шелестов снова разложил карту на капоте машины. До перевала Гросглокнер было уже не так далеко. Помимо поиска лаборатории, спрятанной где-то в пещерах на высоте полутора тысяч метров, необходимо было попытаться узнать, что случилось с группой «Химера», которая исчезла в этих горах, перестав выходить на связь.

И все же столкнуться с врагом с оружием в руках пришлось. И очень скоро. Никто из оперативников, прошедших и до войны, и во время войны через множество самых серьезных и опасных операций, не сомневался, что путешествие не будет мирным и спокойным. И хотя Платов сумел подготовить все для этой операции буквально за считаные часы, но он не успел, да и не мог успеть подготовить для группы надежные документы. Все четверо шли, что называется, с пустыми карманами. Единственным доказательством, что они свои для отступающих на Запад немцев, было присутствие