Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

немецкого ученого и его подтверждение, что эти четверо с боем вырвали его из лап советских военных. И сделано это было по приказу рейхсфюрера Гиммлера. Вообще-то такой приказ был, но он относился к концу 1944 года и касался ученых, специалистов и ценного оборудования, значимых результатов научных исследований, которые при отступлении вермахта на Запад не должны были достаться советской стороне. Но сейчас было не до хронологических нюансов. Все решала здоровая наглость, уверенность в себе и хорошее понимание ситуации.

Буторин вел машину, надвинув берет на самые брови. Яркое солнце слепило глаза, и сейчас очень помогла бы армейская фуражка или гражданская кепка, козырек, который мог бы спасти от слепящих лучей. Дорога стала трудной. Чувствовалось, что не так давно по ней прошла тяжелая техника и дожди разбили колею. Буторин крутил руль, давил на педаль акселератора, выбирая путь поровнее. То и дело по склонам сбоку осыпались мелкие камни, как будто кто-то прятался там или осторожно пробирался среди сосен. Но в целом вокруг стояла тишина. Австрийские Альпы встречали победителей настороженной тишиной, которую нарушал лишь надсадный вой мощного мотора — армейский «Додж» три четверти, урча, карабкался по разбитому серпантину, уходя все выше, к перевалам, ближе к швейцарской границе, где уже, наверное, хозяйничали американцы, а с другой — всё еще бродили разрозненные, озверевшие от голода и безысходности остатки немецких частей.

Все пятеро в машине молчали. Особенно был потрясен убийством семьи профессор, который ежился и закрывал лицо руками, переживая смерть ни в чем не повинных людей. Все в гражданском: поношенные твидовые пиджаки, кепки, мятые брюки. Это было частью их легенды, их ролью. Жизнь и успех операции зависели от того, насколько они правдоподобно будут играть эту роль. Несмотря на штатскую одежду, оперативники старались вести себя как люди военные. Короткие стрижки, цепкие, колючие взгляды, манера держать оружие выдавали в них людей военных. Официально они были «зондеркомандой СД», следующей с важным поручением в американский сектор, к своим. Зальцмана все время трясло, и Шелестов заботливо укутал немца шерстяным одеялом. Но все понимали, что не холод досаждает ученому, это страх, ужас пережитой бойни. На ученого смотрели больше с жалостью. Рядом, закутавшись в плед, сидел грузный, лысеющий человек с беспокойными глазами за толстыми стеклами очков. Август Зальцман, астроном, математик, который был близко знаком с профессором Клаусеном. И в положении группы ценность Зальцмана была велика. Где и как искать Клаусена, они пока представления не имели. И главным сейчас было то, что Зальцман доверял своим спасителям, считал их своими. Именно для этих целей на глазах у перепуганного профессора разыграли целый спектакль: налет «неизвестных диверсантов», перестрелка, похищение. Ему сказали, что это приказ рейхсфюрера Гиммлера. Зальцман поверил. Он верил до сих пор, глядя на сумрачные профили своих спасителей, которые везли его на Запад, как им было сказано — к новым хозяевам, к американцам. Верил, но Шелестов чувствовал, что в немецком ученом что-то неуловимо изменилось. Он молчал, сумрачно глядя в одну точку перед собой, и даже не интересовался местностью, которая окружала его и его товарищей. Состояние немца настораживало, и Сосновский старался разговаривать с Зальцманом, отвлекать его от тяжких мыслей, настраивать на светлое и безопасное будущее.

— Вас беспокоит, герр профессор, что все ваши труды остались там, в Восточной Австрии? — спросил Михаил. — Вам ведь нужно работать, нужны материалы?

— Материалы, — пробормотал ученый. — Боже мой, о чем вы говорите. Мир рушится, а вы о математике, астрономии.

— Наука, профессор, существует не только для придумывания новых способов убивать людей, она призвана созидать для мира. Разве нет?

Зальцман как-то странно посмотрел на Сосновского, потом принялся тыкать рукой наружу, из-под брезента. Он тыкал и тыкал, открывая при этом рот как рыба, которую вытащили из воды. Наконец ученый заговорил, как будто его прорвало:

— Вы видели? Видели это, когда там, в деревушке… И это сделали не русские, не варварские племена из Африки. Это сделали немцы! Где нация, где идеи фюрера?

— Вы что, не уверены, что мир может измениться, что теперь история получит новый ход?

— Мне просто страшно, — прошептал ученый и закрыл лицо руками. — Зачем вы меня забрали, привезли сюда…

Буторин с Шелестовым переглянулись, услышав эти последние слова Зальцмана. Пока ученый находился вдали от войны, от бомбежек, пожаров, смертей, он, видимо, думал иначе. А стоило ему только прикоснуться к смерти, как многое внутри переменилось. Одурманенная нация, подумал Шелестов, но вслух не стал ничего говорить, даже по-немецки.

— Дальше дорога будет еще хуже, — проворчал по-немецки Буторин. Это было их негласное правило — говорить только по-немецки, даже если они находились где-то одни. — Герр профессор, держитесь за сиденье. Трясти будет сильно.

Зальцман послушно кивнул и ухватился двумя руками за сиденье. Он нагнул голову, чтобы видеть из-под брезента горы, которые, как ему совсем недавно казалось, отделяли его от кошмара проигранной войны и вели к новой, спокойной жизни под крылом рейха. Но то, что ученому пришлось пережить за последние двое суток, перевернуло его сознание. Он с мученическим выражением лица смотрел на склоны, на величественные сосны, когда вдруг «Додж» дернулся и резко затормозил, скрипя покрышками по щебню. Впереди, из-за крутого поворота, прямо на дорогу высыпала серая нестройная толпа. Грязные, обросшие щетиной лица, разорванные мундиры вермахта, безумные глаза. Человек десять с карабинами и автоматами в руках. Эти люди были похожи на голодных волков, отбившихся от стаи и готовых загрызть любого, кто встанет на пути.

— Дерьмо, — процедил сквозь зубы по-немецки Буторин.

Один из солдат, детина с нашивками фельдфебеля, вскинул руку с пистолетом и выстрелил в воздух. Толпа с хриплым нечеловеческим ревом рванула к машине.

— А ну, живо! Всем выйти! — заорал фельдфебель по-немецки, тыча стволом в ветровое стекло. — Машина теперь наша! Сволочи тыловые, в тепле сидели, пока мы там… А ну, вылезайте!

Шелестов медленно, с достоинством человека, привыкшего повелевать, открыл дверцу. Он вышел, демонстративно не поднимая рук, лишь одернув куртку. Остальные оперативники замерли, держа руки на виду, но готовые схватить оружие в любую секунду. Оперативники стали выбираться из машины, стараясь не делать резких движений. Солдаты, увидев в руках гражданских автоматы, стали рывками отбирать у них оружие, толкать стволами своих винтовок, заставляя отойти в сторону от машины.

— В чем дело? — ледяным тоном спросил Сосновский. — Ты на кого руку поднял, скотина? Я штурмбаннфюрер СС, и это моя группа, с которой мы здесь по заданию рейхсфюрера!

Фельдфебель на мгновение опешил от такой неожиданной отповеди, но толпа сзади напирала, жаждала добычи. Кажется, авторитетом эта служба у