Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

это радует! Но рухнула лишь идея, а попытки ее реализовать, залить кровью свой путь на Запад продолжались. Для Европы май 1945 года — это месяц великой долгожданной тишины, наступившей после шести лет огня. Но в узких долинах и на перевалах Австрийских Альп тишина еще не наступила. Здесь, в вышине, где горные пики должны были стать свидетелями мира, разворачивалась последняя, самая отчаянная и хаотичная драма Третьего рейха. Это был не просто исход, это было разложение великой армии, превратившейся в обезумевшую от страха реку людей, металла, ненависти и отчаяния, текущую на Запад.

Группа Шелестова была прекрасно осведомлена о том, как и почему создавался этот миф об «Альпийской крепости» (Alpenfestung) — неприступном бастионе в горах, где, по слухам, были накоплены тонны продовольствия и боеприпасов, а сама природа создала рубежи, способные выдержать любую осаду. В самом конце войны Геббельс мастерски раздувал этот миф, и он сработал. Для измотанных, разбитых частей вермахта и войск СС, отступающих под ударами Красной армии через Венгрию и Восточную Австрию, эти горы стали маяком. Им казалось, что там, в этой «крепости», они смогут задержаться, переждать бурю или, что было реалистичнее, выторговать себе жизнь, сдавшись в плен не красноармейцам, а американцам.

Оперативники, пробираясь через перевалы, минуя альпийские горные селения, стали свидетелями того, как двигался этот поток. Разрозненные колонны, уже не армия, а толпа, вооруженная и потому опасная. Это было жуткое зрелище. Серпантины, забитые техникой, движение которой никто не пытался организовать. Танки, самоходные орудия, грузовики — все это двигалось вперемешку с крестьянскими повозками, запряженными обессилевшими лошадьми. Среди солдат, многие из которых побросали знаки различия, чтобы затеряться в толпе, шли женщины в поношенной гражданской одежде, дети, прижимающиеся к матерям, и старики, чьи глаза уже ничего не выражали, кроме животного ужаса перед тем, что осталось за спиной, на востоке.

Здесь, в вышине, законы войны перестали действовать, уступив место инстинкту выживания. Царил полный хаос. Строгая военная иерархия рухнула: вчерашние генералы, потерявшие свои штабы, брели пешком, прося воды у рядовых, а молодые эсэсовцы из дивизий «Лейбштандарт» или гитлерюгенд, еще сохранившие оружие, сеяли вокруг страх, реквизируя лошадей и продовольствие у беззащитных беженцев или своих же обессиленных товарищей. С продвижением на запад дисциплина исчезала полностью. В узких альпийских долинах, где каждый километр давался ценой невероятных усилий, формировалась «ничейная земля». Советские войска, выполняя директивы Ставки, остановились на определенных рубежах, не стремясь к лишним жертвам в горах. Американцы, также скованные соглашениями о будущих оккупационных зонах, не спешили продвигаться вглубь, наблюдая за разложением противника с безопасного расстояния. Между двумя линиями фронтов образовалась серая зона, где власть принадлежала только тем, у кого был патрон в стволе.

В этой безвоздушной пустоте творилось беззаконие. Вооруженные группы, уже не понимающие, кому они подчиняются, грабили фермерские хозяйства, забирая последний скот. Дезертиры, срывавшие с себя форму, охотились за гражданской одеждой, порой убивая тех, кто отказывался ее отдать. Слышались выстрелы — то сводились старые счеты между эсэсовцами и солдатами вермахта, между отчаявшимися фанатиками и теми, кто хотел лишь одного — дожить до рассвета. Среди этого ада как страшная ирония звучали горные пастушьи колокольчики — единственный звук мира, который никто не слышал.

Кульминацией этого хаоса стал эпизод, который история назовет «битвой за замок Иттер». 5 мая 1945 года в тирольском замке, где содержались «почетные» французские пленники (бывшие премьеры, генералы), произошло невероятное. Охрана из эсэсовцев сбежала. Узники оказались свободны, но в ловушке — вокруг бродили верные рейху части. И тогда майор вермахта Йозеф Гангль, перешедший на сторону антифашистов, совершил невозможное: он привел на помощь американские танки. Несколько часов американские солдаты сражались плечом к плечу с немецкими солдатами, наконец-то отвергшими нацизм, против эсэсовцев, пытавшихся вновь захватить замок и уничтожить пленников. Это был день, когда логика войны сломалась окончательно: вчерашние враги стреляли в одних и тех же людей, спасая французов, которых ненавидели нацисты. Гангль погиб в этом бою, сраженный пулей своих соотечественников.

Максим Шелестов, его товарищи и немецкий ученый Август Зальцман стали свидетелями того, как заканчивалась война в Альпах. Не парадным маршем победителей, а стоном побежденных, замерзающих на перевалах. Это был страшный катарсис Европы — хаос, в котором тонули знамена, ордена и сама идея превосходства, раздавленная железной поступью истории и человеческим отчаянием. Тишина, воцарившаяся в горах после ухода последних колонн, была тяжелой. Она пахла порохом, кровью и той особой горечью конца войны, что ощущают только те, кто проиграл. Но до этой тишины еще предстояло дожить. Дожить и выполнить задание командования. Перевал Гросглокнер остался позади. Бензин в «Додже» заканчивался. На канистры, установленные в задней части кузова под брезентом, несколько раз посягали другие немцы. Дважды с оружием в руках приходилось защищать свое имущество. Теперь уже беглецов в фашистской форме не останавливало и присутствие в машине раненого штандартенфюрера. Дорога на этом участке была пустынной, и Коган вдруг постучал пальцем по плечу Шелестова и попросил остановиться.

— Что за идея, Борис? — спросил Шелестов, когда под видом справить нужду оперативники отошли от машины.

— Пусть Михаил побудет с раненым, — ответил Коган, кивнув на машину. — Заодно можно затеять профилактический разговор, а то наш ученый что-то сник за последние сутки. Как бы он не ударился в антифашизм. Нам тогда от него толку не будет.

Сосновский кивнул и вернулся к «Доджу». Оперативники закурили, стоя поодаль и не забывая озираться по сторонам. В идеи Когана верили, все-таки он в прошлом был следователем особого отдела НКВД и имел аналитический ум, склонный к образности, способный рождать довольно хитрые оперативные повороты. За годы совместной работы Коган и Буторин — опытный разведчик, человек, имевший самую серьезную боевую подготовку в группе, — сдружились, и у них получился отличный тандем. И вот сейчас они снова что-то придумали, чем поспешили поделиться с командиром.

— Что за идея? — спросил снова Шелестов.

— Смотри, что получается, — неторопливо стал отвечать Коган. — У нас сейчас имеется два подтвержденных ориентира: этот перевал, который мы только что проехали, и деревня Хайлензиль. Это все, что было указано в радиограмме группы «Химера». Здесь они должны были высадиться из самолета, зная точно координаты пещеры, в которой размещалась лаборатория Клаусена. Будь это разгар войны, будь это какой-нибудь сорок третий год, я бы поверил, что группа, чтобы не светиться, высадилась в ста километрах от объекта. Но сейчас «Химера» действовала, как говорят в шахматах — в условиях цейтнота. Она высаживалась на расстоянии одного рывка к цели, и вы понимаете это не хуже меня.

— Значит, лаборатория отсюда на