Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

Медики исполняли свой долг до конца. Несколько человек во главе с фельдфебелем — грузным мужчиной с глубоко запавшими глазами и трясущимися руками, в которых, однако, еще теплилась звериная сила, развернулись и направились к домам мирных жителей. Для этих головорезов война не кончилась. Для них она просто сменила форму, превратившись в примитивную борьбу за выживание. В крайней хижине, где ютились двое древних стариков, пахло кислым хлебом и сушеными травами. Старуха, услышав грубую немецкую речь и топот сапог, попятилась к стене, прижимая к впалой груди узелок с мукой. Ее муж, седой как лунь, с узловатыми пальцами, встал у порога, загораживая проход.

— Это наше, господин, — прошамкал он по-немецки. — Последнее. Мы же люди.

Фельдфебель даже не взглянул на него. Он просто ткнул старика стволом автомата в грудь, отбрасывая с дороги как мешающую преграду. Старик ударился головой о край грубой печи и сполз на пол, заливая кровью труху на досках. Старуха зашлась в беззвучном крике, разевая рот, но не в силах выдать ни звука, а немец схватил пожилую женщину. В этот момент дверь, сорванная с крючка, распахнулась от сильного удара снаружи. На пороге стояла девушка. На вид ей было немногим больше двадцати. Поверх старой залатанной кофты был накинут какой-то мешок, а русые волосы выбились из-под платка. Но глаза ее горели такой ледяной, нечеловеческой яростью, что эсэсовец, стоявший ближе всех, невольно попятился.

Она не видела ни формы, ни нашивок. Она видела убийц. Мгновение — и девушка, не издав ни звука, бросилась на фельдфебеля. Не как испуганная девушка, а как дикая кошка. Ногтями она полоснула его по щеке, вцепилась в ворот мундира, пытаясь оторвать от тела старухи. Фельдфебель взревел от боли и неожиданности. Он был солдатом, прошедшим фронт, но такого отпора от безоружной крестьянки не ожидал. Он сбил ее с ног ударом приклада в плечо, но она снова вскинулась, плюнула ему в лицо и прошипела что-то нечленораздельное. По-немецки. И то, что ему дала отпор немка, а не какая-то славянка, разъярило фельдфебеля еще больше.

— Ах ты, сука! — заорал он, вытирая кровь с лица. Но видя, как один из солдат поднял автомат, он ухватился за ствол его оружия и отвел его в сторону. — Нет! Взять ее! Взять! На площадь! Пусть все видят, что бывает с теми, кто поднимает руку на солдата великой Германии!

Солдаты набросились на девушку, заламывая руки. Она не кричала, не плакала. Только тяжело дышала, глядя на них с ненавистью, которая была сильнее страха смерти.

Ее поволокли к старому вязу посреди деревенской площади, где еще висела ржавая цепь для скота. Сбежавшиеся жители жались по углам, вжимая головы в плечи. Никто не смел вмешаться. Слишком часто за эти годы они видели такие же серые от усталости лица людей в форме, которые творили расправу без суда и следствия. Среди невольных зрителей были и несколько солдат вермахта, которые задержались в этой деревне, чтобы отдохнуть. Они смотрели на происходящее с усталым равнодушием.

Фельдфебель лично набросил петлю на сук. Веревка была грязная, грубая. Солдаты, поняв забаву, загоготали было, но смех быстро стих, наткнувшись на спокойствие девушки.

Она стояла под деревом с вывернутыми назад руками. Ссадина на скуле кровоточила, платок сбился, открыв короткие, по-мужски остриженные волосы. И в этот момент, в свете заходящего солнца, стало видно то, чего не замечали раньше: не крестьянская это стать, не затравленный взгляд жертвы. В ее осанке, в том, как она сжала челюсти, как смотрела не на веревку, а прямо в глаза своим палачам, чувствовалась порода. Порода человека, который видел смерть и сам ее сеял.

Никто не знал, откуда взялась в деревне эта девушка. Ее раньше никто не видел. Никто не знал, что она не немка и не австрийка. Что русская, Мария Сорокина. Мало кто слышал о каких-то боях в окрестностях, хотя стрельбу слышали часто. После гибели товарищей ей чудом удалось уйти, отлежаться в лесу, а потом выйти к людям. Она прикинулась местной, онемевшей от горя, переждала. Ее задание умерло вместе с товарищами, но инстинкт разведчика, воля к жизни остались. И сейчас, глядя на фельдфебеля, примеряющего удавку, она понимала одно: ее убьют не как партизанку. Ее убьют за то, что она осталась человеком.

— Смотрите, свиньи! — заорал фельдфебель, обращаясь к застывшей площади. — Смотрите и запоминайте! Мы еще живы! Мы еще сила!

Он шагнул к девушке, чтобы накинуть петлю ей на шею. Мария подняла голову, встречая его взгляд. В ее глазах не было мольбы. В них была такая вселенская усталость и такое презрение, что рука палача на мгновение дрогнула. Но только на мгновение.

— Ну, молись, — прохрипел немец, чувствуя, что этот взгляд уничтожает его сильнее, чем любой приговор военного трибунала.

Мария молчала. Она думала о заснеженном Подмосковье, о матери, о ребятах из группы, которые погибли, так и не выполнив задания. «Простите, братцы, что не уберегла…» — пронеслось в ее голове.

В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, на перевале, заурчал мотор. Звук нарастал, эхом отражаясь от скал. Но фельдфебель, ослепленный жаждой крови, уже ничего не слышал. Он накинул веревку на шею девушки и рванул, подтягивая узел. Воздух со свистом покинул легкие Марии. Краски померкли. Она еще успела увидеть знакомое лицо — один из мужчин… Этьен Леблан… он был членом их группы… значит, еще кто-то остался в живых! «Прощай, товарищ», — едва шевельнулись губы девушки, но рывка веревки не последовало.

Когда машины остановились на краю площади и оперативники увидели, что там творится что-то вроде казни, Шелестов кивнул Сосновскому, и они поспешили к группе местных жителей и нескольких оборванцев-солдат, наблюдавших за происходящим. Сердце сжалось! Разъяренные эсэсовцы собирались повесить девушку, и никто не пытался им помешать, даже немецкие солдаты. Девушка явно была местной жительницей, и ее вины ни в чем, скорее всего, и не было. Наверняка посмела дать отпор насильникам и мародерам. Эх, люди, с болью подумал Шелестов. Как же вы докатились до такого скотского состояния, что позволяете творить такое в вашей деревне.

И тут в толпе взгляд выделил знакомое лицо. Зрительная память не подвела — он знал этого человека. Кто-то еще там, в Москве. Еще до войны! Да это же французский инженер. Этьен, кажется… И Этьен знал, что Шелестов в то время служил в НКВД. Мужчина в толпе сразу повернулся, уловив движение в толпе и заметив новых зрителей. Он смотрел на Шелестова пристально и, кажется, тоже узнал его. А потом кивок в сторону