Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

была холодной в горах, хотя май 1945 года выдался в Австрийских Альпах на редкость теплым. Война, чудовищным зверем проползшая по Европе, здесь, в этой высокогорной деревушке, казалось, выдохлась и издохла сама собой еще неделю назад, когда на фронтах замолчали пушки. Странно было слышать эту тишину. Странным было само сочетание слов: «слушать» и «тишину». Тем не менее это было именно так — тишина стояла такая, что раздавался звон в ушах.

У Маши было спокойно на душе. Она давно не ощущала такого спокойствия, может быть, с самого довоенного детства. Она сидела на кровати, обхватив руками колени, почти не видя в темноте комнаты Сосновского. Но она ощущала его рядом, его силу, опыт, уверенность. Михаил тоже думал о Маше. Совсем еще девочка по человеческому возрасту, но на войне другой отсчет лет. Он понимал, что, работая в резидентуре советской разведки в Берлине, Маша видела такое, что не всякому мужчине под силу вынести. Она была радисткой и последние месяцы держала связь с Центром из пылающего ада, которым стал Берлин.

Внизу, в долине, еще тлели пожары, но здесь, на высоте, воздух был ледяным и кристально чистым. Где-то далеко, на перевале, сегодня днем слышались редкие выстрелы, но понимание, что война закончилась, волновало и не давало уснуть. Тем более теперь, когда рядом снова товарищи.

— А знаешь, Маша, — заговорил Сосновский негромко, но с той особенной, внутренней силой, когда человек говорит о самом сокровенном. — Я ведь Берлин полюбил. Не тот, что мы видели в сводках, не логово зверя. А другой. Каким он был до тридцать девятого года.

Он замолчал, глядя куда-то в темноту, где угадывались силуэты гор.

— Я часто бродил по Унтер-ден-Линден. Липы там цвели умопомрачительно. Представь: широкий бульвар, посредине — дорожки для прогулок, а по бокам — дворцы, посольства, знаменитое кафе «Кранцлер». И эти липы… Как они пахли.

Мария молчала, только внимательно смотрела на него, наклонив голову.

— А Бранденбургские ворота, — продолжал Сосновский, и в его голосе появилось вдохновение. Это был голос человека, вспоминающего любимую картину. — Квадрига с богиней победы наверху. Ты видела ее на снимках? Она устремлена вперед, на восток, колесница словно летит над городом. Греческий портик, дорическая колоннада… Шинкель строил. Это не просто ворота, это символ примирения, мира, въезда в город. А Рейхстаг? — Он усмехнулся. — Пошлое, тяжеловесное здание, новое богатство кайзера. Но в нем чувствовалась мощь. Имперская, давящая мощь.

Он говорил о достопримечательностях Музейного острова, где античные статуи соседствовали с сокровищами Пергамского алтаря. Говорил о тихих улочках квартала Николаифиртель, где домики стояли вплотную друг к другу и пахло свежей выпечкой и пивным суслом из маленьких ресторанчиков.

— Это был город философов и поэтов, Маша. Город Гете и Гегеля. А они превратили его в казарму. Сожгли книги на Опернплац. Помнишь фотографии? Где горят костры из книг, а вокруг студенты в форме и с факелами. Тома Манна, Ремарка, Фрейда — в огонь. Вот что они сделали с Берлином еще до того, как сбросили первую бомбу.

Сосновский замолчал, сжав руки в замок. Мария поежилась, но не от холода. Она заговорила тихо, бесстрастно, как будто читала сводку, но от этого бесстрастия мороз подирал по коже сильнее, чем от любых криков.

— Да, Михаил Юрьевич, лип больше нет. Унтер-ден-Линден теперь похож на лес после пожара. Голые, обугленные стволы торчат в разные стороны. Воронки от бомб такие глубокие, что в них танк спрятать можно. Все перепахано.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Бранденбургские ворота… они стоят. Чудом. Как призрак. Вся квадрига в оспинах от осколков, одна лошадь разбита. Они серые от копоти, обшарпанные. Сквозь них уже не проехать — завалы. Под ними сидят люди, похожие на тени. Они не смотрят на восток, они смотрят в землю. Это не въезд в город, это вход в преисподнюю.

Сосновский слушал, не перебивая.

— Рейхстаг. — Голос Марии чуть дрогнул. — Он теперь — груда камня с зияющими дырами окон. Крыши нет. Внутри все выгорело. Стены искромсаны снарядами. И на этих стенах наши подписи. «А мы из Саратова!», «Дошли!». Это теперь его главная архитектура. Наша.

Девушка вздохнула.

— Музейный остров… Мы проходили мимо. Пергамский алтарь, говорят, уцелел, немцы его в бункер спрятали. А сами здания музеев стоят без стекол, с пробоинами. Внутри, наверное, все перепутано — греческие боги вперемешку с битым кирпичом. А Николаифиртель… — Она покачала головой. — Его нет. Сплошные развалины. Там, где пахло выпечкой, теперь пахнет гарью и трупами, которые еще не успели вытащить из подвалов.

Мария подняла на глаза. В них даже в темноте стояло отражение пожара, все еще тлевшего внизу.

— Город как будто вывернули наизнанку. То, что было глубоко внутри, все это звериное, нацистское, оно вылезло наружу, сожрало красивые фасады и теперь само догорает.

Сосновский тяжело вздохнул и потер руками лицо. Он представил сейчас, что стоит на краю обрыва. Далеко внизу, в темноте, лежала Европа, которую предстояло отстраивать заново.

— Значит, культуру мы у них не отбили, — тихо сказал он скорее самому себе. — Мы просто отняли у них возможность ее окончательно уничтожить. Теперь им придется начинать с нуля. С пепла. Да, Маша, красивый город умер. Будем надеяться, что на его месте когда-нибудь вырастет новый. Человеческий.

Мария ничего не ответила. Она продолжала сидеть, положив подбородок на свои руки. Где-то в горах ухнула сова. Война кончилась. И в этой ледяной звенящей тишине им обоим было страшно от того, какую цену пришлось заплатить за этот покой. И цена эта еще не окончательная. Это оба тоже хорошо понимали.

В эту ночь не спали еще два человека во дворе деревенского дома в альпийских горах. Борис Коган прислушивался к дыханию француза, который лежал рядом на соломе, завернувшись в старое одеяло.

— Этьен, — позвал Борис. — Этьен, как ты думаешь, все погибли? Я имею в виду летчиков и вашу группу.

— Ты же сам видел на карте, что там глубина обрыва у края плато около трехсот метров. — Голос француза был глухим, бесцветным.

— Ну да, — согласился Коган, а потом зашуршал соломой в темноте, подвинулся ближе к собеседнику. — А тебе вот с Марией повезло, что вас выбросило наружу до того, как самолет ударило о скалу, как он рухнул вниз.

— Так везет, наверное, только раз в жизни, — помолчав, ответил Леблан. — Я плохо что помню, все было как в кошмарном сне. Да и все произошло очень быстро. Был открыт люк, и мы с Марго выбрасывали тюки со снаряжением. Их было три…

— Все выбросили? — сразу же спросил Коган. — Если