Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

к «Доджу». Опаснее двое в «Мерседесе» и трое в вездеходе. Расстояние, и они держат наготове автоматы. Хотя, видя, что майор идет с нами, они немного успокоятся. Не дурак же он, с кем попало идти. А он дурак, он купился. Видимо, у них что-то не так, а тут офицеры, а не озлобленные солдаты. Все чинно и прилично. Им поддержка нужна, партнеры по отступлению на запад. Они поверили в мой немецкий.

Шелестов понял замысел, хотя другого варианта быть не могло, он нагнулся и коснулся плеча раненого.

— Штандартенфюрер, с вами хочет поговорить вон тот майор из штаба.

— Что? — простонал Гальвиц. — Майор?

Шелестов, держа в руке пистолет, завел вооруженную кисть под голову раненого и стал делать вид, что приподнимает ему голову для разговора с майором. Если Сосновский все понял, то он будет контролировать двоих в «Мерседесе». Буторин справится, трое в вездеходе — его задача. А я должен ликвидировать этих двоих. А они настороже, но нам нужны мундиры и документы. Это как максимум. А как минимум нам нужно ликвидировать эту угрозу. И нам нужно въехать в деревню мотивированно, а не как группе непонятных людей, нам нужно появиться в госпитале, в штабе, стать своими, чтобы хоть что-то выяснить. Надо выяснить все про «Химеру».

— Штандартенфюрер. — Увидев форму и погоны раненого, майор вытянулся и выкинул вперед и вверх руку в нацистском приветствии.

Гауптман вынужден был переложить автомат в левую руку, чтобы приветствовать старшего по званию. Гальвиц хотел что-то сказать, с трудом разлепив спекшиеся потрескавшиеся губы, но тут грохнул выстрел, и немецкий майор опрокинулся на землю. Пуля угодила ему точно в лоб. Фуражка слетела и покатилась по камням. Второй выстрел Шелестов сделал, уже освободив руку с пистолетом из-под раненого эсэсовца. Гауптман с перекошенным лицом поднял автомат, сделав шаг назад, но вторая пуля, выпущенная Шелестовым, попала ему в правый глаз. И офицер упал как подкошенный, роняя автомат.

В какой-то миг Максим понял, что Гальвиц пришел в себя от близких выстрелов, но важнее были другие противники. Сосновский уже выхватил свой пистолет из-под куртки и, вскинув его на уровень глаз и держа двумя руками, выстрелил в майора в машине, а потом еще дважды в шофера, который попытался выскочить из автомобиля и укрыться за ним. Вторая пуля угодила ему в спину, и солдат замер на камнях. Буторин успел схватить автомат, едва прозвучал первый выстрел Шелестова. Он опоздал всего на одну секунду, но винить его было нельзя. Унтер и обер-лейтенант с автоматами на изготовку стояли в вездеходе.

Две пули прошили брезент, натянутый над кабиной «Доджа», одна даже угодила в вертикальную стойку. Но Буторин длинной очередью на бегу, сокращая расстояние от «Доджа» до немецкого вездехода, свалил всех троих. Унтер повис на двери головой вниз, обер-лейтенант вскинул руки и, выронив автомат, упал на спинку сиденья, нелепо вывернув голову. Водитель вездехода так и остался сидеть за рулем, уткнувшись окровавленным лбом в руль. Буторин подбежал к машине и, убедившись, что все мертвы, поднял руку, показывая, что здесь порядок.

— Черт, вот это мы нашумели! — подбегая назад к своим, процедил сквозь зубы Буторин и замер. Штандартенфюрер лежал на спине с открытыми глазами, безжизненно смотрел куда-то в небо, чуть повернув голову. Шелестов сплюнул с ожесточением, но потом посмотрел на мертвых немцев возле «Доджа». Глаза его загорелись.

— Ребята, быстро снимайте с офицеров форму, всю одежду, на которой нет пулевых пробоин. Кровь застираем, главное, чтобы не было пулевых отверстий.

— Правильно! — согласился Сосновский. — Тут многие одеты как чучела, так что сойдем за своих, а форма могла пострадать по тысяче причин. У многих и страдает. Главное — документы!

Надо было торопиться, пока на дороге не появились другие немцы. Пока на серпантине ниже никого не видно, и это была удача. Работали быстро, сразу договорившись, что от «Мерседеса» надо избавляться, а вот штабной вездеход пригодится в горах, очень даже пригодится. И две канистры бензина тоже пригодятся. Одежду, снятую с трупов, побросали в вездеход. Документы убитых сложили отдельно на сиденье. С ними потом можно разобраться.

Первым делом подкатили «Мерседес» вручную к обрыву. Там неглубоко, но главное, чтобы машину не было видно с дороги. Уложив в машину тела, ее столкнули вниз. Шелестов обернулся и увидел, что от камней к ним торопливо идет Коган, подгоняя Зальцмана. Профессор был бледен и явно не хотел идти. Наверняка он все понял или подумал правильно, но правда бывает разной, и как-то придется смягчить картину произошедшего. Незачем ученому показывать вездеход с окровавленной немецкой формой. По крайней мере не сейчас и не здесь.

— Скорее! — крикнул Коган, и только теперь Шелестов увидел небольшую колонну машин на серпантине.

— Профессор, на нас напали мародеры! — крикнул Сосновский, взяв на себя решение этой проблемы. — Скорее садитесь. Мы не знаем, кто там еще едет, и нам несдобровать, если это такие же мерзавцы. Скорее!

— Гальвиц? — Ученый замер, занеся ногу над подножкой и увидев мертвого штандартенфюрера.

— Отмучился. — Сосновский протянул руку профессору, чтобы помочь ему забраться в машину. — Садитесь, нам сейчас не до сантиментов. Мы отвезем тело в деревню и передадим командованию для похорон с военными почестями. Он достоин могилы! Вы согласны с этим?

Зальцман машинально кивнул. Когда в минуты смятения вопросы ставят вот так ребром, то ты невольно или соглашаешься, или нет. Но нельзя было не согласиться на похороны с почестями, а значит… и со всем остальным произошедшим, хотя ученый мало что видел из-за камней, где его с автоматом в руках прикрывал и не давал высунуть носа Коган. Наверное, все так и есть, как говорит Шустер, решил Зальцман и полез в машину. Он уселся на боковое сиденье, поджав ноги, чтобы они не касались тела умершего штандартенфюрера. Машина тронулась, а Зальцман читал молитву, глядя на умершего. Он молился сейчас не только за упокой души этого человека и не столько за упокой его души. Он молился и за всех, кто с ним ехал в машине, и за себя самого. Как-то немец стал чувствовать себя одиноко с этими офицерами, которые спасли его из русского заточения. Вроде бы он был спасен, и в то же время его спасение как-то не сулило ему счастья, мира над головой, спокойного будущего. Все вокруг бурлило и кипело, обливалось кровью, было страшным до ужаса, до холода в животе. И не верилось уже ни во что: ни в мир, ни в войну. Коган вел машину по мелкому каменному крошеву, свернул с основной дороги вверх.