Терминатор Пепельный фронт - Джон Сан

и глухо. Берг понимал физиологию смерти лучше любого врача. — Ты ничем ему не поможешь. Инфекция в крови. Ему нужна хирургия и литры пенициллина, а у нас только ржавчина и лед.

Берг засунул руку во внутренний карман своей куртки и достал небольшой, смятый брикет. Это был армейский сухпаек, перемазанный грязью и замерзший до состояния камня. Последний на троих.

Гигант аккуратно, стараясь не сломать, разломил его пополам. Он протянул большую часть Элоди.

— Ешь. Углеводы дадут тепло.

Элоди посмотрела на еду, затем на командира, чьи глаза медленно закрывались.

Она взяла паек, но не стала есть. Девушка отломила крошечный кусочек, разжевала его до состояния кашицы и, наклонившись к Эшу, попыталась вложить ему в рот.

Но Эш ее уже не чувствовал.

Реальность вокруг командира «Вангарда» начала истончаться, плавиться и течь. Звон хрустальной люстры превратился в оглушительный, чистый звон старой музыкальной шкатулки.

Сквозь багровые волны лихорадочного бреда Эш открыл глаза.

Ресторан изменился. Лед на рояле растаял. Воздух стал теплым, почти уютным. А главное — они больше не были одни.

Прямо перед ним, на замерзшем бархатном диване рядом с Элоди, сидела Хлоя.

Немая девочка, чей хребет был сломан Инквизитором в катакомбах Парижа, выглядела живой и невредимой. С ее светлых волос исчезла костяная пыль. Она смотрела на Элоди своими огромными, спокойными глазами и медленно, плавно двигала руками, складывая пальцы в жесты французского языка глухонемых.

Элоди (в галлюцинации Эша) улыбалась, глядя на ее руки.

«Смотри, — показывали тонкие пальцы Хлои. — Если потереть этот снег в руках, он становится водой. Вода — это жизнь. Внизу, в тоннелях, не было снега. Только мертвая пыль. А здесь, высоко в небе, всё еще есть жизнь».

Эш завороженно смотрел на этот фантомный диалог. Его воспаленный мозг, отчаянно пытающийся защититься от надвигающейся смерти, возвращал ему тех, кого он не смог спасти. Выстраивал идеальный, невозможный островок покоя в самом центре вражеского улья.

Раздался тяжелый, металлический скрежет.

Из глубокой тени за роялем шагнул он.

Маркус.

Терминатор Т-720, чьи останки они оставили на растерзание машинам на нижнем ярусе костниц. Его эндоскелет в галлюцинации был целым, отполированным до блеска, а силиконовое лицо не несло на себе следов ожогов. Его янтарные визоры мягко светились в полумраке.

Машина остановилась у панорамного окна, глядя на то, как Элоди в реальности протягивает остатки своего пайка Бергу, отказываясь есть сама.

— Логический парадокс, — голос Маркуса прозвучал в голове Эша кристально чисто, без статических помех. — Биологические единицы функционируют в условиях абсолютного дефицита калорий. Выживание особи зависит от максимизации потребляемой энергии. Однако единица «Элоди» добровольно передает энергоресурс единице «Берг». Биологическая целесообразность данного действия равна нулю.

Эш, всё еще сидя на полу в своем бреду, посмотрел на киборга. Он не мог пошевелить губами, но его мысли формировались четко.

«Это называется надежда, Маркус», — ответил Эш в своем сознании.

Машина медленно повернула к нему свою идеальную, жуткую голову.

— Определение «Надежда». Иррациональная вера в положительный исход события, вероятность которого математически стремится к нулю, — Маркус механически склонил голову набок. — Это программная ошибка органики. Дефект алгоритма самосохранения. Вы наделяете друг друга ресурсами, зная, что умрете. Вы проецируете свои ожидания на пустоту. Зачем?

«Потому что без этого мы — просто вы», — подумал Эш. Лихорадка бросала его в жар, но внутри становилось необычайно легко. Иллюзия была настолько сильной, что он чувствовал запах одеколона, которым пользовался до войны, вместо запаха собственной гниющей крови.

— Скайнет не испытывает надежды, командир Эш, — ответил призрак киборга. — Скайнет оперирует фактами. Факт: ваша левая верхняя конечность некротизирована. Факт: ваше сердце остановится через семьдесят четыре минуты от токсического шока. Факт: вы не сможете уничтожить ретранслятор. Ваш «чертеж будущего», о котором говорила Элоди, фатально поврежден.

Маркус указал стальным пальцем на Элоди и Берга.

— Вы сломали их. Вы заставили их оставить меня и Хлою в тоннелях. Вы превратили их в машины, выполняющие директиву. Разве вы не стали тем самым алгоритмом, который поклялись уничтожить?

Слова машины, рожденные в подсознании самого Эша, ударили точнее плазмы.

Стены роскошного пентхауса начали таять. Бархатные диваны превратились в грязные кирпичные стены старой квартиры в Манчестере. Холод Скайнета сменился удушающим, летним зноем августа 1997 года.

Лихорадка швырнула Эша в самый глубокий, самый страшный и запертый под сотнями замков ящик его памяти. В тот день, когда он умер в первый раз.

…Он стоял на кухне. Вода в чайнике закипала. За окном выла сирена — тот самый мерзкий, повышающийся и понижающийся вой, который поначалу все приняли за учебную тревогу. Но по телевизору уже прервали трансляцию новостей. Диктор с бледным лицом что-то говорил про потерю связи с Северной Америкой и Восточной Европой.

В гостиной на ковре сидела Лили. Ей было четыре. Она расчесывала волосы своей пластиковой кукле, совершенно не обращая внимания на вой сирен за окном. Ее светлые кудряшки падали ей на лицо.

— Эш… что происходит? — голос Анны. Его жены. Она стояла в дверях кухни, прижимая руки к груди. В ее глазах плескался тот самый животный, первобытный ужас, который Эш потом будет видеть в глазах новобранцев перед боем с Центурионами. — По радио говорят, чтобы все спускались в метро…

Эш помнил свое оцепенение. Мозг отказывался верить. Это была Европа. Здесь не могло быть войны. Это всё политика.

— Спокойно, Аня. Это просто учения. Они опять нагнетают…Он не успел договорить.

Небо за кухонным окном исчезло. Оно не потемнело. Оно превратилось в сплошную, ослепительную, невыносимо-белую стену абсолютного света. Света, в котором не было теней. Вспышка над центром Манчестера стерла контуры зданий, испарила деревья.

Звук пришел не сразу. Сначала пришла тишина. Ватная, плотная тишина лопнувших барабанных перепонок. Эш инстинктивно, на долю секунды опережая ударную волну, бросился не к Анне и не к Лили. Он бросился в узкий, укрепленный бетоном коридор ванной комнаты — единственное место без окон. Это был рефлекс. Рефлекс молодого лейтенанта пехоты. Спасти себя, чтобы потом спасти остальных. Логика.

Но ударная волна не оставила времени на «потом».

Стена гостиной